Ракитин был на месте.

— Доктор. Без приглашения и без записки. Либо вы соскучились, либо что-то случилось.

— Случилось.

— Садитесь. Самовар остыл, не обессудьте. Рассказывайте с самого начала и ничего не пропускайте, порядок вам известен.

Я рассказал. С той секунды, как поймал краем глаза лицо в окне конторы. Про нож и монету. Про узел, который он рассматривал, наклоняя голову. Про поклон с кулаком в ладони и про то, как он ушел, пятясь, без единого звука. Про Вельского: полчаса в коридоре, часы, свет в кабинете, топорщащаяся шинель и три оглядки на пути к воротам. Про утренние сани. Про маленькую комнату без окон, про старика, про его вопрос и мой ответ. Про женьшень.

Ракитин слушал молча.

Когда я закончил, он встал, прошелся по комнате, два шага туда, два обратно, и покачал головой. Медленно, будто глядел на разбитую посуду.

— Тан Шоушань, — сказал он. — Собственной персоной. Знаете, доктор, с вами не соскучишься.

— Кто он?

— Старик Тан. — Ракитин сел обратно. — Один из хозяев Фуцзядяня, и из старших. Аптеки, лавки лекарственных товаров, а под ними курильни, игорные дома и почти половина контрабанды, которая идет через город. Человек старого закала, из тайных обществ, сидит тихо, с властями не ссорится, с хунхузами не связывается. И вот к этому человеку вы съездили на чай. — Он побарабанил пальцами по столу. — Вы правильно ответили на вопрос о монетке.

— Единственно правильно, — продолжил он. — Тан не знает, кто вам ее дал, и очень хотел узнать. Не из любопытства. Знак без имени — это загадка, а загадок такие люди не любят: за загадкой может стоять сила, о которой ты не знаешь, и наступить на нее страшно.

— А кто мне ее дал? Вы ведь выяснили, я вижу.

— Выяснили. — Он усмехнулся без особого веселья. — С тех пор как вы мне ее показали, кое-какие справки мы навели. Монету вам вручил Ма Тяньшэн. В Фуцзядяне его зовут Лао Ма. Он моложе Тана. Человек крупный, из самых крупных, и знак его весит столько, что ваш вчерашний санитар мог с перепугу и умереть на месте, я бы не удивился. Одна беда: Лао Ма сейчас в тени. У него вышел конфликт с хунхузами, серьезный, со стрельбой, и он до времени удалился от дел.

— Значит, санитар — человек Тана, — произнес я очевидную вещь.

— Человек Тана, — кивнул Ракитин. — Тут все сошлось. И вот что мы имеем. — Он загнул палец. — Первое. У Тана в госпитале свои люди. Второе. Ваш Вельский работает не на японцев напрямую, как я грешным делом думал, а на людей Тана. Морфий его оттуда, из аптечных подвалов Фуцзядяня. И встречу в конторе ему назначили они. Третье. Вельский должен был им что-то передать. Не получить, а передать: получатель ждал в конторе пустым, а Вельский пришел к месту встречи налегке и только потом, не дождавшись, забрал груз из кабинета. И вот этого, доктор, я не понимаю. А чего я не понимаю, того не люблю.

— Я думал про медикаменты. Не сходится. Свой морфий у них лучше казенного.

— Не сходится, — согласился Ракитин. — Медикаменты они достанут проще и чище, чем через старшего ординатора. Бумаги? Ведомости? Скорбные листы? Не похоже. — Он потер переносицу. — Не знаю. Честно вам скажу: не знаю.

— Может, спросить у Тана? — пошутил я. — Он предлагал обращаться, если что понадобится.

— Шутите. Хорошо, что шутите. — Он покачал головой еще раз. — Нет, доктор. К Тану вы больше ни ногой без моего слова. И вот что запомните накрепко. Про то, что вы видели Вельского ночью, не знает никто, кроме нас двоих. Наблюдение за ним я усилю. Вы же ведите себя с ним ровно так, как вели. И носите вашу монету. Теперь, после вчерашнего, она охраняет вас лучше всякого револьвера.

— А как узнать, что он им носит?

— Думать буду, — ответил Ракитин. — Странная выходит история, доктор, очень странная. Морфинист из хирургии, который слушает штабные разговоры. Китаец, который дарит вам женьшень. И ваш список для Чжао, который, кстати, будет у меня завтра к вечеру или раньше. — Он поднял глаза от бумаг. — Тесный город Харбин. Все со всеми рядом, и никто ни про кого ничего не знает.

— Утешительно.

— А я вас не утешать позвал, — сказал он и усмехнулся. — Хотя позвольте, вас ведь никто и не звал. Сами пришли. Идите домой, доктор. Спите. И браунинг из кармана на ночь вынимайте, а то ненароком отстрелите себе что-нибудь ценное.

Историческая справка: Теневая власть китайской мафии в Харбине (начало 20 века)

Харбин рубежа веков и периода Русско-японской войны (1904–1905 гг.) был уникальным городом. Построенный русскими инженерами для обслуживания Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), он жил в условиях жесткого двоевластия. На освещенных улицах Нового города властвовала российская администрация и полиция. Но в лабиринтах китайских кварталов (особенно в районе Фуцзядянь) реальная власть принадлежала тайным обществам и организованной преступности.

Тайные общества (Триады / Братства) в Маньчжурии быстро превратились из политических союзов в классическую мафию. Они контролировали всю внутреннюю жизнь китайской диаспоры: торговлю, контрабанду, опиумные курильни, игорные дома, проституцию и многое другое.

2. Тотальный контроль над соотечественниками

Влияние мафии на китайское население было абсолютным и парализующим. Этому способствовало отношение русских властей: российская полиция КВЖД неохотно лезла во внутренние разборки китайцев, действуя по принципу «пока они не трогают русских — это их проблемы».

Из-за этого китайский торговец, чернорабочий (кули) или ремесленник оказывался в полной изоляции. Он не мог пойти за защитой к официальному закону. Единственным законом для него становилась мафия.

Круговая порука: Каждый китайский бизнесмен, от владельца крупной шелковой мануфактуры до уличного торговца лапшой, платил дань.Монополия на правосудие: Если между китайцами возникал спор о долгах или территории, они шли не в суд, а к боссу местного тайного общества. Его слово было окончательным.

3. Механизмы устрашения и жестокость расправ

Власть мафии держалась на первобытном, животном страхе. Предательство, отказ платить или сотрудничество с полицией карались с показательной, театральной жестокостью. Цель таких казней заключалась не просто в убийстве, а в трансляции послания всем остальным.

Для тех, кто перешел дорогу синдикату, применялись особые методы:

Публичное обезображивание тела: По китайским поверьям того времени, человек должен предстать перед предками в загробном мире целым. Поэтому мафия часто отрубала предателям головы или конечности. Обезглавленное тело, брошенное в сточную канаву района Фуцзядянь, было страшнейшим проклятием для всей семьи убитого.«Смерть от тысячи порезов»: Древняя китайская казнь, которую мафия адаптировала для своих нужд. Человека привязывали к столбу в подвале опиумной курильни и методично, часами отрезали от него небольшие куски плоти, не давая потерять сознание. Этому подвергали тех, кто украл общак или выдал секреты братства.Погребение заживо: Человека, отказавшегося платить, могли вывезти за пределы Харбина в сопки, заставить вырыть себе могилу и закопать живьем, часто оставляя голову над землей, чтобы он умирал от жажды и насекомых.Клеймение и увечья для мелких нарушителей: Если вина была недостаточна для смерти (например, мелкая кража у своих), виновному могли отрубить кисть руки, вырвать язык или перерезать сухожилия на ногах (чтобы он остался калекой и живым напоминанием на улицах города о том, что бывает с непокорными).Уничтожение семьи (Вырезание под корень): Если китаец совершал серьезное предательство, мафия не ограничивалась им одним. Уничтожалась вся его семья, включая стариков и детей, чтобы некому было мстить.