— Мне нужно поговорить с господином Таном, — сказал я как бы промежду прочим.

Лицо у парня стало вытянулось.

— Моя не знай, — сказал он. — Какой господина?

— Передай так: когда мы с господином Таном встречались, мы говорили про корень женьшеня.

Он посмотрел на меня с наисерьезнейшим видом. Затем понимающе кивнул и ушел за прилавок. Оттуда, через заднюю дверь, выскользнул мальчишка лет двенадцати и дверь за ним закрылась.

Я доел пельмени и стал пить чай. Чайник здесь оставляли на столе и доливали кипяток, не спрашивая, так что занятие у меня было надолго. Я пил, смотрел на пар над котлами и никуда не торопился. В госпитале меня никто не хватится, а спешить в таких делах глупо.

Прошло с полчаса. Подавальщик за это время дважды добавил кипятку, теперь не глядя мне в глаза.

Потом у моего стола встал китаец. Немолодой, плотный, с короткой шеей и спокойными руками, в стеганой куртке. Он не был похож на посыльного.

— Господин Тан вас ждет, — сказал он по-русски, и почти чисто. — Прошу.

Я положил на стол деньги за еду. Он посмотрел на монеты, но ничего не сказал: правильно, харчевня не его хозяйство. Мы вышли на мороз и через сотню шагов свернули в знакомый переулок. Серый дом с глухими ставнями стоял, как стоял, и так же не было рядом ни души. Провожатый открыл калитку, потом дверь, и остался снаружи.

В маленькой комнате горела лампа и тлела жаровня. Тан сидел у стола, и перед ним уже стояли чайник и две чашки. Может, он всегда сидел тут с двумя чашками?

— Господин доктор. — Он показал ладонью на стул. — Я рад, что вы запомнили дорогу.

— Дорогу к хорошему чаю запоминаешь быстро.

Он чуть наклонил голову, и я решил считать это одобрением. Потом он разлил чай, и я отпил.

— Вы пришли по делу, — сказал Тан. — Внимательно слушаю.

— У меня в госпитале конфликт, — сказал я. — Старший ординатор Вельский. Он собирает обо мне сведения, распускает слухи и настраивает против меня моих же врачей. Идет обычная служебная грызня, и я в ней обязан отвечать, иначе меня съедят. Но прежде чем отвечать, я хочу быть уверен, что не задену чужого.

Тан держал чашку двумя руками и смотрел на меня без выражения.

— Продолжайте.

— В ту ночь, когда случилось недоразумение с вашим человеком, я после его ухода задержался в конторе. И видел, как к тому же месту пришел Вельский. Он ждал почти полчаса, смотрел на часы и ушел ни с чем. Встреча была назначена, и я ей помешал. Случайно, но тем не менее. — Я поставил чашку. — Поэтому я здесь. Если Вельский ваш человек, я его не трону. Скажу честно: за его подлость мне очень хочется хотя бы разбить ему лицо.

И замолчал, как мне советовал Ракитин.

Тан тоже молчал. Долго, с минуту, и по его лицу нельзя было понять ничего, кроме того, что человек думает. Потом он аккуратно поставил чашку.

— Я хотел бы поговорить об этом позже, — сказал он. — Сегодня, но позже. Вы позволите сначала один вопрос?

— Конечно.

— Вы оперируете? Лечите? Хорошо умеете это делать?

Вопрос был неожиданный, но удивляться я не стал.

— Оперирую. Лечу. Поэтому меня и поставили начальником самого страшного отделения в госпитале.

— Понимаю, — спокойно сказал Тан. — С одним из моих людей случилась неприятность. Наши лекари сделали, что умели. Ему становится хуже. Вы можете посмотреть его сейчас?

— Могу. Но у меня с собой ни инструментов, ни лекарств.

— Это не ваша забота. — Тан поднялся. — Скажите, что нужно. Мои люди достанут все. Сани у ворот.

Сани у Тана были не извозчичьи: крытый меховой возок на полозьях. Мы поехали в глубину Фуцзядяня, узкими улицами, где фонарей не было вовсе, а свет шел из щелей в ставнях и от бумажных фонарей над редкими дверями. Тан молчал, и я молчал тоже, глядя по сторонам и не понимая, как возница угадывает дорогу в этой темноте.

Двор, куда мы въехали, открылся изнутри: ворота распахнули раньше, чем возок к ним подошел. Во дворе горел фонарь, у фонаря стояли трое и при виде Тана согнулись в поклоне. Нас провели через двор в дом, где было жарко натоплено, и дальше, в комнату, где на кане, застеленном одеялами, лежал больной.

Здоровый был мужик. Лежа он занимал кан, почти как двое обычных людей. Плечи борца, толстая шея, бритый лоб, коса разметалась по подушке. По такому лицу хорошо изучать, как выглядит человек, привыкший, что боятся его, а не он. Но сейчас лицо было серое, в испарине.

Правая рука лежала поверх одеяла на подушке, обложенная тряпками с какой-то бурой мазью. Я велел все это снять. Двое китайцев, топтавшихся у стены, кинулись разматывать, и больной зашипел сквозь зубы.

Кисть раздуло. Кожа багровая, натянутая до блеска, горячая. Жар я словно почувствовал ладонью на расстоянии, не прикасаясь. Пальцы полусогнуты и застыли так, отек развел их в стороны. Я тронул средний палец, чуть, на пробу. Гигант дернулся всем телом и слегка застонал, и по тому, как ему было стыдно этого стона, я понял, что боль там серьезная.

На костяшке среднего пальца, над суставом, сидела маленькая, почти зажившая ранка под темной коркой. Я надавил рядом. Из-под корки выступила мутная капля, и от нее пошел гнилостный запах. Такой гной дают не простые нарывы.

— Спросите его, — сказал я Тану. — Он ударил кого-то кулаком в лицо? Недели две назад, может, три. В зубы.

Один из китайцев перевел. Больной ответил, глядя в потолок.

— Он говорит: было, — сказал китаец бесстрастным голосом.

— По зубам попал. Руку рассек. Царапина. Он говорит, зажило через несколько дней.

— Снаружи зажило, — согласился я. — А что говорят ваши лекари?

— Они говорят разное, — произнес китаец. — Последний сказал, что в руку вошла дурная кровь и поднимается к сердцу. Что руку нужно отнять по локоть, пока не поздно. Завтра его должны были везти к человеку, который умеет отнимать руки.

— Руку отнимать не нужно, — сказал я. — Нужно достать из нее то, что там сидит. Переведите ему: в суставе у него обломок чужого зуба. Когда он бил, зуб пробил кожу и сломался внутри. Потом кулак разжался, сухожилие съехало на место и закрыло рану, как заслонка. Снаружи царапина зажила, а зуб остался внутри, вот рука и гниет.

Китаец переводил медленно, подбирая слова, и по лицам вокруг я видел, как сказанное укладывается в головы. Молодые у стены переглянулись. Больной смотрел на свою кисть так, будто впервые ее увидел.

— Вы можете это сделать? — спросил Тан.

— Могу. Сегодня, сейчас. Тянуть нельзя, ваш лекарь в одном прав: дальше пойдет заражение, и тогда счет пойдет на дни. — Я стал загибать пальцы. — Мне нужно: скальпель, желобоватый зонд, пуговчатый зонд, кровоостанавливающий зажим, пинцет, ножницы. Шприц с иглами. Кокаин в порошке или в растворе. Спирт. Марля, бинты, вата. Тонкая резина, хоть перчатка, хоть дренажная трубка. Дощечка под шину. Таз, кастрюля, кипяток. И света. Все лампы, какие есть в доме, сюда.

Тан повернулся к своим и заговорил. Говорил он недолго, вполголоса, но комната пришла в движение. Двое исчезли за дверью, третий побежал за лампами, откуда-то появилась немолодая женщина и стала раздувать очаг под котлом.

Инструменты привезли через двадцать минут, и когда развернули пакет, я присвистнул про себя: сталь была новая, немецкая, гораздо лучше того, чем я работаю в госпитале. Кокаин оказался в аптечной склянке с этикеткой харбинской аптеки, спирт в двух бутылках. Спрашивать, из каких запасов все это взялось среди ночи, я не стал. У аптек Фуцзядяня, как известно, глубокие подвалы.

Дальше пошла обычная работа, и комната для нее годилась: жарко, светло от четырех ламп, стол выскоблен и накрыт чистой простыней, которую я велел прогладить горячим утюгом с двух сторон. Инструменты прокипятили в кастрюле. Руку больного вымыли теплой водой с мылом, я протер кожу спиртом от кончиков пальцев до середины предплечья, не жалея, и багровая кисть заблестела под лампами.

Больного усадили к столу на низкий табурет, руку уложили на простыню. За спиной у него встали двое, по молчаливому знаку китайца-переводчика, и взяли его за плечи. Он недовольно дернулся и что-то сказал.