— Он говорит, что держать его не нужно, — перевел китаец. — Он не ребенок.

— Пусть держат, — сказал я. — Это нужно не ему, а мне. Дернется рука, и я испорчу то, что можно не портить. Переведите: чем неподвижнее он сидит, тем быстрее все кончится.

Я набрал в шприц раствор кокаина и обколол сустав с тыла, вокруг ранки, тонкой иглой, взяв кожу в складку. Он перенес уколы молча, только ноздри раздувались. Мы подождали. Я тем временем пуговчатым зондом тронул корку, снял ее пинцетом. Под коркой открылось отверстие с булавочную головку, и из него лениво выдавилась еще одна мутная капля.

— Теперь главное, — сказал я. — Переведите ему: пусть сожмет руку в кулак. Медленно, как сможет. Будет больно. Но надо.

Китаец перевел. Больной посмотрел на меня как на человека, который потребовал сунуть руку в кипяток. Именно этого движения он не делал вторую неделю.

Он сжал. Медленно, с хрипом сквозь зубы, наливаясь темной кровью в лице, и распухшие пальцы поползли к ладони. До кулака не дошло, да и не могло дойти, но мне хватило: кожа над суставом натянулась, сместилась, и крошечное отверстие поехало вместе с ней.

— Объясню, — сказал я Тану, потому что он смотрел очень внимательно. — Когда человек сжимает кулак, сухожилие на кисти натянуто и сдвинуто. Рана прошла через кожу и сухожилие, когда они стояли вот так, в этом положении. Разжал кулак — слои разъехались, каждый закрыл дыру в соседнем. Чтобы найти ход внутрь, рука должна принять то положение, в котором получила рану. Иначе я буду тыкать зондом в здоровое мясо.

— Дверь открывается только тем ключом, которым заперта, — сказал Тан.

— Примерно так.

Я взял желобоватый зонд и ввел его в отверстие. Он пошел, сначала туго, потом провалился, как проваливается инструмент в полость, и на глубине уперся. Я повел кончиком вправо, влево. Сквозь металл в пальцы отдался скрежет. Твердое. Не кость: кость под зондом сидит намертво, а это чуть подавалось, ерзало в гнезде. Оно. Сидит, зараза.

— Нашел, — сказал я. — Теперь не дышать.

По зонду, как по рельсу, я рассек кожу и сухожильную пластинку, расширяя ход. Разрез небольшой, пальца на полтора, но точный, вдоль волокон. Больной негромко взревел, двое навалились ему на плечи.

Из раскрытого хода ударил гной. Не потек, а именно ударил, струей в ладонь высотой, столько там накопилось давления, и следом пошла сукровица. Гигант выдохнул. Разом, всей грудью, и лицо его на глазах начало отпускать: давление в руке, которое грызло его круглые сутки, упало за секунду.

Я дал вытечь всему, что хотело вытечь, помогая легким нажимом по краям. Потом ввел в ход кровоостанавливающий зажим, раскрыл бранши, нащупал. Есть. Зажим сомкнулся на твердом, я повернул, покачал и потянул.

С мягким хрустом оно вышло наружу.

На марле, в сгустке крови и гноя, лежал осколок человеческого зуба. Желтоватый, с косым сколом. Судя по форме, резец, и судя по цвету, хозяин его не берег.

В комнате стало тихо. Все заговорили разом, вполголоса, вытянули шеи, чтобы разглядеть. Тан наклонился над марлей, посмотрел на осколок долгим взглядом и что-то сказал больному. Тот ответил.

— Он спрашивает, можно ли ему оставить это себе, — сказал Тан вместо переводчика.

— Пусть оставит. Только прокипятит сначала, на всякий случай.

Дальше было просто. Я промыл сустав теплым кипяченым раствором соли из шприца, раз за разом, пока жидкость не пошла обратно чистой. Вложил в ход полоску тонкой резины, чтобы не закрылся раньше времени и гной выходил наружу, а не копился внутри. Рыхло прикрыл марлей, наложил повязку и прибинтовал кисть к дощечке, установив пальцы полусогнутыми, как они охотнее всего и лежали. Руку подвесил на косынку.

— Теперь слушайте, и переведите слово в слово, — сказал я китайцу — Никаких мазей. Никаких припарок. Повязку не трогать, руку не мочить, из косынки не вынимать. Пить больше, есть, что хорошо. Жар начнет спадать уже к утру. Через день я приеду, посмотрю и сменю повязку. Резинку уберем, когда перестанет течь.

— Рука будет здорова? — спросил Тан.

— Рука останется, и кулак он сжимать будет. Гной ел ее долго, поэтому пальцы, скорее всего, останутся тугими. Это цена за припарки. Надо вовремя ходить к хирургу.

Китаец перевел. Больной выслушал, посмотрел на свою перебинтованную руку на косынке, потом на меня, и склонил голову, глубоко, насколько позволяло сидячее положение. Двое у стены поклонились следом.

Инструменты оставили мне не то в подарок, не то в благодарность за работу. Отказываться я не стал. Их завернули в чистую ткань и уложили в возок.

Обратно ехали по той же темноте.

— Господин доктор, — сказал Тан. — Могу ли я и в будущем обращаться к вам, если моим людям понадобится врач?

— Можете. Без огласки, разумеется. Госпитальному начальству, да и кому бы то ни было, незачем знать, где я бываю по вечерам.

— Без огласки я умею, — сказал Тан, и это была чистая правда. — Тогда теперь я отвечу на то, с чем вы пришли. Так будет лучше. Недомолвки между людьми, которые намерены общаться, со временем становятся неприятны обоим.

Он помолчал, глядя перед собой, в спину вознице.

— Доктор Вельский не мой человек, — сказал он. — Мой человек это тот, за кого я отвечаю и кому доверяю. Вельский человек, которого я держал при себе. Это разное.

— Держали как врача?

— В том числе. У меня много людей, и с ними случаются неприятности, вы видели сегодня какие. Русский хирург, который берет деньги и молчит, полезная вещь. Он лечил моих людей, когда его просили. Лечил неплохо, не стану наговаривать. — Тан говорил размеренно, взвешивая каждую фразу, как аптекарь порошок. — Но держать его при себе было тяжело. Он болтлив и обидчив. Он живет широко, шире своего жалованья, и не скрывает этого. Он употребляет то, что я ему даю, и с каждым месяцем больше. Такой человек рано или поздно попадает на глаза полиции, а вместе с собой приводит ее ко всем, с кем имел дело. В том числе и поэтому я не хотел звать его лечить руку моему человеку.

— И тем не менее вы порой имели с ним дело.

— Да. — Тан наклонил голову. — Помимо прочего, он брал в госпитале лекарства. Морфий, кокаин, кое-что еще, из казенных запасов, и передавал моим людям. Той ночью вы помешали как раз такой передаче.

Теперь все ясно.

— Зачем вам казенный морфий? — спросил я. — У вас свой чище.

Тан посмотрел на меня, и мне показалось, что вопрос ему понравился.

— Незачем, — сказал он. — Товар я потом отдавал почти даром. Мне был нужен не товар, а поступки. Человек без правил должен быть привязан, иначе однажды он продаст и тебя.

— Вы говорите со мной откровенно, — сказал я.

— Я говорю с вами откровенно, потому что решил больше не иметь с ним дела, — ответил Тан. — А решил я это сегодня, когда смотрел, как вы работаете. Мне был нужен врач. Теперь у меня есть врач лучше Вельского. Я вам скажу еще одну вещь, чтобы вы понимали, от чего я освобождаюсь. — Он сделал паузу. — Он высокомерен. Он думает, что мы этого не видим, потому что кланяемся и улыбаемся. Но мы видим все. А еще хуже другое. Как-то он предложил мне купить у него сведения. О русских войсках, о потерях, об эшелонах. Он сказал, что слышит это от офицеров, которых лечит, и что японцы заплатили бы за это дорого, а я мог бы взять свою долю.

Возок качнуло на ухабе.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что подумаю. Так отвечают, когда не хотят говорить «нет» опасному дураку. — В голосе Тана прорезалась брезгливость. — Я торгую тем, чем торгую, и полиция знает, чем я торгую, и мы не мешаем друг другу жить. Но война это не торговля. Кто становится между двумя воюющими армиями, того рано или поздно раздавят, и я слишком стар, чтобы этого не понимать. Мне не нужна ссора с японцами. Мне тем более не нужна ссора с русскими: мой дом здесь, мои дела здесь. А Вельский со своими предложениями может привести жандармов ко мне. Им будет проще решить, что старый китаец работает на Японию, чем разбираться, кто кому что предлагал.