Я слушал и смотрел на офицеров. Кивали. Возражений по маршруту не нашлось, обсуждали рабочие вещи: где какая колонна ночует, где колодцы не вымерзли, где брать проводников. Поспорили о ковке. Дороги местами стояли голым льдом, и кто-то из генералов потребовал перековать всех лошадей на шипы до выступления. Ему возразили, что кузнецов не хватит, порешили ковать хотя бы головные сотни. Обычная штабная арифметика, где всего мало и все нужно вчера.

А потом полковник с драгунскими усами дождался паузы и сказал то, что, видно, держал с самого начала.

— Все это прекрасно, господа. Один вопрос. Обоз.

— Что обоз? — спросил кто-то из генералов.

— А то, что он нас похоронит. — Полковник подошел к карте. — Посчитайте сами. Фураж, сухари, патроны, санитарная часть. Выходит до полутора тысяч подвод. Полторы тысячи, господа. Такой хвост растянется верст на десять, а на переправах собьется в пробку на полдня. Конница делает рейд одним: скоростью. Мы должны валиться японцу на голову раньше, чем он поймет, откуда мы взялись. А с этим хвостом мы будем ползти, как пехота. Кавалерия без обоза прошла бы шестьдесят, а с ним будет в разы меньше. Телеграф у японца работает, считать он умеет не хуже нашего. К Инкоу он подтянет все, что успеет, по железной дороге это день пути. И встретит нас у складов готовый.

— Без обоза нельзя, — возразил генерал, тяжело поворачиваясь. — Край нищий, зимой в этих деревнях фуража не возьмешь, сами китайцы голодные сидят. Не будет обоза, через четыре дня конница встанет. Кони не люди, терпеть не умеют.

— Я не говорю без обоза. Я говорю, что с таким обозом рейд теряет смысл.

— Дороги стоят мерзлые, гладкие, — подал голос кто-то сзади. — Накатаем. Пройдут подводы, не впервой.

— По тридцать верст в сутки и пройдут. Об чем я и говорю.

Разговор пошел по кругу. Одни напирали на скорость, другие на фураж, и оба довода были верные, оттого и спорить можно было до утра. Мищенко слушал, не вмешиваясь, и катал по столу карандаш.

А я сидел на своем ящике и думал про подводы. Колесо по снегу идет тяжело. Оно проваливается, режет наст, набирает на обод смерзшийся ком. Лошадь тянет такую подводу и выматывается вдвое против летнего. А по этому же снегу деревенская кляча везет на розвальнях воз дров и не замечает. Трение другое, вот и вся наука. Об этом знает любой мужик из северной губернии. Похоже, не знает только военное ведомство, раз обоз до сих пор на колесах.

Влезать в разговор начальников колонн со стороны, конечно, наглость. С другой стороны, меня сюда для того и посадили. Где увидишь глупость, говори. Я видел.

— Ваше превосходительство. Разрешите?

Все головы повернулись ко мне. Мищенко прихлопнул карандаш ладонью.

— Говори.

— Поставьте обоз на полозья.

Стало тихо. Полковник поднял бровь.

— То есть как?

— Снять колеса, поставить подводы на санный ход. Зима, снег лег и лежит до весны. Сани по снегу идут втрое легче телеги, любой крестьянин это знает. Лошадь меньше выматывается, значит, суточный переход длиннее. И тянуть та же лошадь на полозьях может больше, значит, часть подвод вообще не понадобится, груз уплотнится. Обоз станет короче и быстрее разом.

— Сани, — повторил полковник. Было видно, что мысль он примеряет и она ему не то чтобы противна. — А не подтает? Оттепель ударит, снег сойдет, и полозья по грязи станут мертвым грузом. Колесо пройдет везде, а сани только по снегу.

— И потом, это же полторы тысячи подвод переделать, — добавил генерал. — Где столько саней взять? Где кузнецы, лес, время? У нас каждый день на счету.

— Готовые сани можно скупить у населения, — сказал я. — Китайцы зимой на санях возят, я видел. Скупить, реквизировать за плату, что найдется. Остальное переделать: полоз из жерди гнется за час, обозные мастера справятся и даже казаки смогут. Кто хочет надежнее, пусть подобьет полоз железной полосой, лом старых шин в обозе всегда есть. И не все полторы тысячи. Хотя бы половину, хотя бы треть. Кто не успеет постоянно за конницей, тех встретим на обратном пути. На нем лошадей кормить тоже надо.

— Складно у вас выходит, доктор, — сказал генерал явно без большой приязни. — Только вы человек медицинский. Обоз это наука своя, тут одним здравым смыслом не обойдешься. Упряжь под санный ход другая, оглобли другие. Начнем перекраивать, запутаемся и потеряем больше, чем выгадаем.

— Упряжь почти та же, — пробурчал войсковой старшина себе под нос, но так, что услышали все.

— А оттепель?

Тут влез войсковой старшина, забайкалец, до того молчавший в своем углу.

— Не будет оттепели. Тутошняя зима как наша, ляжет и стоит. У нас в Забайкалье до апреля весь извоз санный, и никто еще на грязи не застревал. По мерзлой дороге сани и без снега скользят, лишь бы мороз немного держался.

— А мороз тут есть, — согласился Мищенко.

Он встал из-за стола, подошел к карте и постоял, глядя на синюю жилу Ляохэ.

— Так. Спорить закончили. Мысль дельная, и я ее беру. Все полторы тысячи перекраивать скорее всего не будем, времени нет, тут полковник прав. Но что успеем, поставим на полозья. Скупить сани по деревням, платить не скупясь. Обозным мастерам заняться сегодня же. Интендантскую часть посчитать заново, под санный груз. — Он обвел глазами офицеров. — А растаять оно не растает. Здешняя зима надежнее иного союзника, уж такая она стоит. Все, господа. По местам.

* * *

Глава 4

Вещи из Тяньчжуантая привезли на другой день, под вечер. Двое ракитинских людей, молчаливых, в штатском под полушубками, внесли в фанзу два тяжелых кожаных кофра и три узла с одеждой. Кофры были хорошие, с медными углами и потертыми боками. Дорогая вещь. Такие не покупают перед поездкой, они ездят с хозяином годами.

Следом вошел Ракитин, стряхнув снег с шинели.

— Принимайте приданое, господа. Все изъято у почтенных негоциантов в Тяньчжуантае и окрестностях. Публика международная: спирт, опий, девицы. Гардероб держали отменный, грех такому добру пропадать.

— А хозяева где теперь? — спросил Воздвиженский.

— Переехали на казенную квартиру. Свое платье им теперь без надобности, там выдают почти не хуже. Разбирайте.

Первый узел он развязал сам. Мне досталась тройка английского сукна, темно-серая, в едва заметную полоску. К ней сорочки с крахмальными воротничками, галстуки, и тяжелое драповое пальто с бархатным воротником. Сверху Ракитин положил котелок.

— Примерьте, доктор.

Я переоделся. Костюм сел так, будто его шили на меня. Пришлось спросить, откуда у него моя мерка.

— Люди у меня глазастые. Посмотрели на вас разок, и довольно. Да и просто повезло, надо признать. В другом случае пришлось бы спешно перешивать. Ну-с, извольте к свету.

Он обошел меня кругом, отступил на шаг и прищурился.

— Хорош. Не хватает брюшка и пенсне. Брюшко — дело наживное, а пенсне вам приготовлено, золотое, наденете в Синьмине. И запомните: вы теперь светило медицины. Извольте и стоять как светило. Спина прямая, подбородок выше, на людей смотрите чуть мимо и как на мебель.

— На вас тоже мимо смотреть?

— На меня можно в упор. Я к тяжелым взглядам привычный, служба такая.

Воздвиженскому достался узел поскромнее. Темный сюртук, кое-где чуть потертый, обычные брюки, пальто на меху и круглые очки в железной оправе. Он переоделся, подошел к зеркалу, привезенному вместе с вещами, и долго себя рассматривал.

— Похож на спившегося счетовода, — сказал он наконец.

— Именно. — Ракитин был доволен. — Такой никому не интересен. На вас ни один жандарм в мире второй раз не посмотрит. Это и требуется.

Воздвиженский снял свои очки, надел железные, поморгал. Мир, судя по его лицу, не поплыл.

Потом Ракитин отпустил людей, сел к столу и выложил из портфеля плоскую папку. В ней лежали чистые паспортные бланки Германской империи. Водяные знаки, печати, все на месте.