- Черт возьми… - протянул Джеймс и отошел от нее на шаг к перилам, потирая уставшие покрасневшие глаза. - И ты… тебя это правда привлекает?

- Да, я заинтересована в этом. Мне поручили это дело, и я взялась за него. Мне поручили этого парня. Я была ответственна за него. За его здоровье и за все его капельницы и дыхание. Он мой пациент. Поначалу было жутко сложно… Но спустя время я просто отдалась вся этому проекту. Он стал моим смыслом нахождения здесь.

- Что за бред ты говоришь?.. - Джеймс просто не мог поверить в то, что для Вероники это правда важно. Для Вероники, которая всегда не горела желанием долго задерживаться тут. Да, она гордилась своей карьерой, но она не слишком любила это место. И сейчас эта девушка будто ломала саму себя, весь свой образ, сложившийся у Джеймса в голове.

- Но я не настолько бесчувственная, Джеймс. Мне совершенно не нравится, что мы проводим все это с ним. За эти годы я привыкла к нему, может, это и покажется странным. И знаешь, я бы многое отдала, чтобы его здесь не было, чтобы не было подростка,- ее голос постепенно становился тяжелым, и Джеймс поднял на нее глаза, собираясь что-то сказать, но не найдя, что именно, он достал сигареты и открыл почти пустую коробку.

- Сколько ты уже выкурил? - не с ужасом, а с какой-то ненужной забой в голосе проговорила Вероника.

- Я уже не знаю… Я не считал,- Джеймс молча смотрел на сигареты, не решаясь взять еще одну.

- Хватит. Джеймс, иди к себе.

- Я не могу, Вероника,- как-то слишком громко сказал он подорванным голосом, и она впервые увидела его злым. И, господи, он был прекрасен в гневе. Черты его лица становились строже, глаза будто бы становились темнее и были напряжены, грудь бесшумно опускалась и поднималась, а белые волосы падали на лицо, и он постоянно их убирал. Он менялся в такие моменты. Становился таким же странным и интересным, как когда смеялся, например, громким и заливистым смехом.– У меня уже голова идет кругом от этого всего. Я не могу ничего понять, и это жутко бесит. А еще бесит то, что ты не желаешь помочь это все понять!

- От этого мне не радостно, заметь. Я не хочу ничего скрывать от тебя, ты знаешь, как я к тебе отношусь,- голос Вероники тоже был немного раздраженным и в местах даже обиженным. Они стояли на лестнице совершенно одни, и складывалось такое впечатление, что вся лаборатория вмиг опустела.- Не вмешивайся во все это. Тебе об этом знать не нужно. Твой отец всегда будет таким. Ты не помешаешь ему, потому что на любой твой выпад он найдет тысячу способов все загладить. Разве ты не знаешь его?

Как бы ни было обидным признавать, но Вероника была права. Джеймс и сам иногда осознавал, что отец всегда выкрутится, найдет себе оправдание. И Джеймса это ужасно бесило, бесила вся эта безысходность. Он уже думал о том, чтобы ворваться в палату к этому парню ночью и задушить его. Что отец будет делать тогда? Запрячет в эту палату самого Джеймса?

- Мне нужно идти, прости,- Вероника поджала губы и, похлопав Джеймса по плечу, обошла его. - Поспи, ладно? Ты знаешь, что всегда можешь ко мне зайти.

Джеймс коротко кивнул и, ничего ей не ответив, пошел вверх по лестнице, обернувшись всего раз, чтобы увидеть, как она неторопливо спускается по лестнице. Джеймса несильно заботило то, что Вероника причастна к этому, больше его волновало то, как она все это сумела от него скрывать. На протяжении стольких лет. Молчать. Не говорить. Даже когда вчера он расспрашивал ее, ни один мускул на ее лице не дрогнул. И если бы не эта случайность в палате с этой раскрытой папкой, он бы до сих пор ничего не знал насчет нее. Но надо отдать ей должное, конспирироваться она умела. И как бы Джеймс на нее ни злился, он уважал ее за то, что она не сказала ему всего. Он и сам не знал, сказал бы он кому-то про свой секрет, ведь этот проект был ее секретом. Она помогала его протоколировать, вела записи об этом парне, жила тут. С ним.

У общежитий Джеймса догнала та самая низкая и полная женщина, что нашла их тогда с Эриком. Она сказала Джеймсу, что отец хочет его видеть. Но Джеймс лишь отмахнулся. Кого сейчас он точно не хотел видеть, так это отца. А особенно слышать. Все эти его разговоры, постоянную фразу «во благо» и какие-то оправдания. Джеймс остановился у самого входа в общежитие и прислонился к холодному стеклу, выходившему на холл. Голова болела еще больше, но он уже привык к этой боли. Может, отчасти он был и мазохистом, ведь не принял таблетки и обезболивающее. Его больше волновало то, что происходило у него внутри. Ненависть, которая уже до злости и скрежета зубов раздражала Джеймса, стала невыносимой. Он поймал себя на мысли, что, если бы не грозящий срок, он бы прямо сейчас кого-нибудь убил. В голове уже крутились разные варианты того, как именно он убивает жертву и что он с ней делает. Вот только Джеймс не был уверен, что это сделает ненависть немного слабее. Ненависть к родному человеку - самая сильная, потому что, что должен сделать этот человек, чтобы его можно было ненавидеть? Он - отец, он - пример. Только, видимо, сам Оливер этого не знал или не хотел принимать, что ли. Джеймс ни в коем случае не страдал от недостатка отцовского внимания. Оно ему не было нужным. Внимания ему хватало, просто он бесился из-за того, что хочет быть на равных с отцом или даже быть угрозой для отца, а не наоборот. Нет, Оливер был даже не угрозой. Он был разрушителем. Он ломал все, что пытался построить Джеймс, все его доводы, примеры, решения. Вот это не давало покоя.

Джеймс все никак не мог отделаться от того, что произошло в палате. Что это, вообще, было? Он заговорил с Джеймсом, он смотрел на него, он плакал. Это было странным, по крайней мере, так показалось Джеймсу. Разве ему не должно быть все равно, нет? Почему он так реагировал на это все и почему врачи не замечали его просьбы и слезы? Им будто было все равно, они вкололи что-то и принялись дальше за свои дела. И эта чертова операция… Кому бы понравилось знать то, что в тебя вставят пластину, которая бы отщипывала часть твоего сердца ежедневно? Джеймс поморщился и прислонился лбом к холодному стеклу. Его мысли так быстро сменяли друг друга, что это уже начало давить на голову. Сейчас было бы самым лучшим решением забрести в какой-нибудь кабинет, где ему бы сделали лоботомию, и он бы стал ни о чем не знающим человеком с потерей памяти.

- Долго собираешься так стоять?- опять этот голос. Джеймс открыл тяжелые глаза, но не стал отрываться от стекла и оборачиваться, ведь он знал, что там стоит Эдриан и что он сейчас сам подойдет.- Что с тобой стряслось, Джей, тебя будто парализовало,- холодные руки Эдриана скользнули на шею Джеймса, отчего тот поежился и вздрогнул. Его руки дошли до плеч и немного надавили на его напряженные мышцы.- Ты так напряжен, расслабься, - промурлыкал Лейсли, приближаясь к самому уху Джеймса.

- Если бы это было так легко,- вдохнул Джеймс, все еще не открываясь от стекла и не обращая внимания на приятно холодные руки Лейсли, давящие на его плечи.

- А это сложно?- Эдриан провел указательным и средним пальцами по позвоночнику Джеймса от самой шеи до поясницы и выгнулся из-за плеча Джеймса, чтобы увидеть его лицо. - Странно, даже не оттолкнешь меня?

- Мне кажется, я убил бы следующего, кто подошел бы ко мне,- спокойно сказал Джеймс.- Я жду, когда ты меня окончательно взбесишь.

- Тогда у меня есть отличный шанс поприставать к тебе, верно? - Эдриан улыбнулся сам себе и, встав к нему вплотную, прижался своей грудью к его плечам. Он положил одну руку на живот Джеймса, а второй он обхватил его тонкую белую шею и указательным пальцем провел по его челюсти. И Джеймс не реагировал, он просто стоял, даже не дергаясь или не матерясь, как бывало раньше. - Куда ты дел Джеймса? Хотя нет, в любом случае это мне нравится.

Эдриан уткнулся подбородком в макушку Джеймса и улыбнулся своему едва видному отражению в стекле.

- Я устал, Лейсли, правда. Я хочу кого-нибудь придушить…

- Замени это желание сексом,- усмехнулся Эдриан,- например, со мной. Прямо сейчас.