— Отгадай загадку, Прайс, сколько нужно принимать героин, чтобы выглядеть вот так?
Сколько нужно наркоты, чтобы разбить хрупким сорокакилограммовым телом окно в общежитии и выброситься со второго этажа, не сломав ни одной кости, отделавшись парой десятков синяков — и при этом сдохнуть через пять часов прямо под ее ножом?
Даже ее крошка не вытаскивает покореженное сердце.
Даже Джонсон, вызванный с выходного, не может ничего сделать, а он бог кардиохирургии, светило науки, тьфу на него.
Она просто делает разрез — экстренное иссечение грудной полости, — когда видит последствия этих качелей.
Вверх-вниз, вверх-вниз; бутылка поднимается вверх — Хлоя делает глоток — бутылка опускается вниз.
Кейт, почему ты не живешь?
Вверх-вниз, как на качелях: большая доза — маленькая доза — налоксон — большая доза — маленькая доза — налоксон — большая — маленькая — налоксон.
Диацетилморфин — мерзкое научное слово, которое Прайс хочет вытатуировать у себя на шее.
Худые руки-палки Марш, цепляющиеся за рукава белоснежного халата и оставляющие на них кровавые отпечатки, еще долго будут преследовать ее во снах.
Она все еще в сознании, все еще пытается говорить разбитыми губами; и Прайс думает: сколько силы в ней, в этой хрупкой маленькой девочке, сколько боли и отчаяния.
Сколько последствий.
Действий.
Мельчайших деталей.
Наркоз действует с третьей попытки — Грант уже хватается за голову, пока Хлоя понимает, что кроме героина в Марш есть еще и адреналин — здесь не помогает и прямой массаж сердца — сжать-разжать-сжать-разжать.
Гремучая смесь из всего и сразу убивает Марш на глазах у Прайс.
Кровь сворачивается быстрее, чем трубки аппаратов пронзают ее тело со всех сторон.
Сколько раз нужно умереть на твоем рабочем месте, чтобы ты задумался о том, что происходит в этой жизни с такими, как Кейт?
В немом ужасе Колфилд уезжает прочь из больницы, не в силах на это смотреть, и Хлоя остается одна — окровавленный скальпель, непригодившиеся зажимы, установленный ретрактор, выброшенное наружу сердце, повисшее «Время смерти...»
Это — очередная капля кислоты на ее изъеденный дырами позвоночник.
Она никогда не сможет спасти тех, кто ей дорог.
Все эти ваши гребаные небеса работают только на вход, беззвучно кричит Прайс.
Папа. Рейчел. Кейт.
Пустая бутылка разбивается о стену.
Врачи не пьют?
Величайшая в мире ложь.
Спустя несколько часов Джастин прижимает к себе рыдающую Прайс — ее, изломанную и выжатую, спасает не виски — крепкий кофе с молоком и сахаром и друг, в котором можно потеряться.
— Мы сделали все, что смогли, — говорит он, поглаживая ее синюю макушку. — Ее было уже не спасти.
Хлоя думает: наверное, врет; врет ей и самому себе, и на его языке сейчас ясно чувствуется вкус горькой, отравленной лжи; но у нее нет выбора — только слепо верить, по-другому она и не может.
И Хлоя, свернувшись калачиком, потихоньку успокаивается, сухо всхлипывая и пряча лицо в полосатую футболку Уильямса.
Невыпитой болью в воздухе повисает запах виски.
*
Хлоя накидывает края тонкого шелка поверх воротника графитовой рубашки, ловко перекидывает их концы друг через друга, тянет петлю и, наконец, затягивает узел в центре темно-синей бабочки. Тратит еще одну минуту, чтобы выровнять и уложить красивые складки на ее крыльях.
Маска потрясающего ледяного спокойствия на лице сегодня скрывает все эмоции — любой режиссер взял бы ее на главную роль даже без прослушиваний. Хлои с дырой в позвоночнике больше не существует — это Прайс решает утром, когда, попытавшись встать после почти двоих суток пребывания в неком подобии комы, выворачивается наизнанку. Простая математика: три бутылки виски — хорошо, семь — плохо.
Кейт уже похоронили, но Хлоя даже не знает, кто этим занимался. Зато видит с десяток пропущенных от Макс у себя на телефоне:
«Вы в порядке?»
«Вам нужна помощь?»
«Со мной все хорошо».
Хлоя думает, что Колфилд и Марш не были близки настолько, как она себе представляла, по крайней мере, в пятницу Макс выходит на вечернюю практику. Об этом она тоже пишет Прайс — видимо, надеется, что та все-таки придет на работу.
Ни на одно из своих сообщений Макс ответа не получает.
Тонкий ремешок продевается сквозь черные узкие джинсы, безупречно подходящие к длинному ониксовому пиджаку с выбеленными лацканами. Прайс шнурует лаковые оксфорды, расчесывает свежевыкрашенные синие волосы и, решив не накидывать сверху абсолютно не подходящую по стилю парку, выходит на заснеженные улицы Сиэтла.
— Просто попробуем сбежать оттуда поскорее, — говорит она Истеру, ждавшему ее в своем «Ford Focus», припаркованном сразу у дома. — Заедем за кофе на заправку?
— Ладно. — Мерт пожимает плечами и заводит мотор. — Я, кстати, тоже решил, что в пиджаке будет нормально, пока не вышел.
Хлоя пытается рассмеяться — Истер, несмотря на обогреватель в машине, выглядит замерзшим в своей белоснежной хлопковой рубашке с синим пиджаком; рассмотрев серую ткань его джинсов в полумраке машины, Прайс облегченно вздыхает: не она одна предпочла деловым прямым брюкам со стрелками совершенно не строгий низ.
Истер не спрашивает ее «Вы как?», не интересуется состоянием — он видит ее сквозь трещины маски, но не говорит ни слова; им обоим еще не довелось обсудить Марш — слишком пьяная Прайс не отвечала ни на чьи звонки; а после не было времени. Но Хлоя знает: Истеру это не нужно, он и так все понимает.
Мысленно Прайс посылает ему синих бабочек благодарности.
— У студентов нынче есть деньги на такси? — Голос парамедика вырывает Хлою из мыслей.
— Э-э-э?
— Максин, — уточняет он. — Ей же нужно как-то добраться до дома Прескотта. Нужно было предложить заехать за ней...
— Ты, как всегда, пытаешься всех спасти. — Хлоя достает сигареты из кармана и закуривает.
Но поймав укоризненный взгляд изумрудных глаз Истера, Прайс зажимает сигарету между зубов и сдается.
Макс берет трубку с третьего гудка, и Хлоя, не церемонясь, сообщает, что они подъедут к общежитию через пятнадцать минут. Раздается визг, звук падающего телефона, шуршание, и связь прерывается.
— Сумасшедшие нынче студенты. — Прайс сует телефон обратно. — Чего вообще ее позвали? А, да, только посмей мне «выкать» при всех!
— Ладно, — примирительно соглашается Истер. — Так уж и быть, но только на один вечер. Вторую девушку тоже позвали, но Джульет все выходные проводит с больным отцом, если не ошибаюсь, — откликается он. — Брось, доктор, пусть девочка развлечется хоть как-нибудь.
— Сомнительное развлечение, — бурчит Хлоя, вытягивая ноги.
— Ты...
— Я в порядке, Ис, — обрывает его Прайс. — Не сейчас.
— Я хотел спросить: ты хочешь, чтобы мы заехали за кофе сейчас или после Колфилд, но я рад, что пытаешься быть в порядке.
Хлоя прикусывает язык.
Машина плавно съезжает по Дейтон-авеню и останавливается около кирпичного пятиэтажного здания, раскинувшегося на несколько кварталов — огромное общежитие объединило в себе почти всех студентов города.
Из наполненного студентами внутреннего дворика до Хлои доносится громкая музыка, и Прайс снова тянется к сигаретам — она плохо помнит свое время в этом здании, но что-то подсказывает, что этих остатков, хранящихся в памяти, хватит на еще пару чаш горечи.
Макс не видно — да и вряд ли она сможет разглядеть их машину на полностью заставленной парковке, и Хлоя вздыхает.
— Знаешь ее номер комнаты?
— Триста двенадцать, — отвечает Истер.
— И откуда ты все знаешь... — Хлоя отстегивается.
— Это написано в ее карте. — Мерт пытается сказать что-то еще, но Прайс уже выходит.
Вход в общежитие всего один, и кардиохирург без труда отыскивает лестницу на верхние этажи — просто потому, что площадка между вторым и третьим заставлена свечами и фотографиями Кейт; Хлоя ежится — она бы, наверное, не смогла жить вот так, каждый день видя маленький алтарь прямо перед собой.