Сигарету Прайс так и не тушит.

Комната Макс не заперта — Хлоя даже не стучится, просто толкает дверь от себя и заходит внутрь небольшого квадратного помещения, освещенного бумажными фонариками — почти такими же, как были в «The Vanderlust».

Здесь повсюду фотографии: коллаж из полароидов у кровати; большие, формата А2, распечатанные снимки на стенах; глянцевые прямоугольники на столе. Хлоя видит и фотоаппараты — желтый Polaroid и пленочный Nikon, лежащие на тумбочке.

Сама хозяйка комнаты стоит у зеркала спиной ко входу, но замечает Хлою почти сразу.

— Привет, Колфилд. — Прайс салютует зажженной сигаретой. — Есть пепельница?

Не дождавшись ответа, Хлоя пересекает комнату и под возмущенные оклики Макс выбрасывает сигарету в открытое окно.

В полумраке комнаты бордовое платье студентки кажется почти черным, и Прайс на миг теряется в точности определения его цвета.

Макс последний раз пытается уложить волосы, но, отчаявшись, просто расчесывает их.

— Не думала, что Вы зайдете, — говорит она.

Хлоя пожимает плечами.

— На парковке много машин, Истер переживал, что ты потеряешься, и мы опоздаем еще на час.

Макс благодарно кивает.

В теплом свете фонариков ее глаза кажутся еще печальнее, чем есть; и на ум Хлои приходит сравнение со штилем на море — непривычно, неизведанно и оттого страшно.

Наверное, ей нужно сказать что-то теплое и ободряющее, но она не может выдавить ни слова; поэтому просто смотрит в эти глаза цвета кварца и молчит.

Макс опускается на односпальную кровать, накрытую теплым клетчатым пледом, и обхватывает себя руками за плечи.

— Простите, что я тогда сбежала. В четверг, — говорит она. — Мы не были с Кейт очень близки, но она единственная здесь, кто принял меня... такой.

— Какой?

— Странной, — просто отвечает Макс. — Я для всех странная.

— Почему? — Хлоя садится рядом с ней.

Но Макс не отвечает — просто смотрит в одну точку, слегка покачиваясь; и Хлоя думает, что ей, наверное, чертовски тяжело быть здесь — где каждый сантиметр дома напоминает о потере.

— Знаешь, — Прайс зажигает новую сигарету, — я потеряла отца. Он погиб в автокатастрофе, когда мне было тринадцать. Однажды мне... — она запинается на секунду, — мне в руки попала его медкарта. Старая, желтая, пахнущая деревом. Он умер не от потери крови, как нам с матерью сказали; он умер потому, что какой-то мудак во время операции решил, что его не спасти — и просто забил. Забил на бьющееся сердце, на показатели. — Хлоя, наконец, выдыхает дым. — Он просто ушел, пока папа умирал от кровоизлияний в миокарде. А когда оно остановилось, никто даже не подумал использовать дефибриллятор. Они просто зашили его... И все.

Макс не сводит с нее взгляда с самого начала рассказа, но Хлоя этого не замечает.

— Я поэтому решила стать врачом, — едва слышно говорит кардиохирург. — Чтобы спасать таких, как он. Это та самая «грустная история, связанная с семьей или разбитым сердцем», помнишь, Колфилд? Как у всех. Ты ведь абсолютно права — никто не идет к нам просто так.

— Я не знала, — шепчет Макс сквозь слезы. — Простите, я...

— А никто и не знает. — Хлоя подходит к окну, вновь выбрасывает сигарету и возвращается на кровать. — Только ты да я.

Макс робко накрывает ладонь Прайс своей и сжимает, как когда-то в ее кабинете; сердце начинает биться чаще, когда Хлоя без колебаний переплетает пальцы.

Колфилд понимает, что это мгновение отпечатывается в ее памяти рождественским фейерверком — ярким, красочным и вызывающим внутреннюю бурю.

Когда Хлоя поворачивает к ней голову и пересекает взгляды, на внутреннем море Макс вновь пенятся волны.

*

Особняк Прескоттов на Пятой авеню заметен издалека: трехэтажное здание из белого кирпича окружено золотой оградой и роскошными воротами со львами, держащими в пастях кольца.

Ворота распахиваются автоматически; Истер спокойно въезжает на аллею — шины приятно шелестят по гравию — и паркуется позади белоснежного «Lexus».

Хлоя выбирается первой; сердится, что для окурков не предусмотрено мусорной корзины, поправляет рубашку и все-таки не сдерживается — взлохмачивает волосы. Истер открывает дверь Макс, подает девушке руку; щелкает брелоком сигнализации и становится рядом с Хлоей: кардиохирург — своего рода бессменный лидер движения.

Все еще негодующая по поводу отсутствия урн Прайс уверенными шагами движется к главному входу, и швейцар, забрав приглашения, открывает перед ними высокие стеклянные двери.

Дом поражает своим великолепием, и Макс думает, что здесь, наверное, собраны все существующие клише мира — от огромных залов с роскошными люстрами до официантов во фраках, подающих напитки.

— Держись около меня, окей? — шепчет Хлоя ей на ухо, и Колфилд кивает.

Макс отдает свою куртку портье, разматывает палантин, поправляет волосы — лак для укладки сверхсильной фиксации не спасает их от сурового сиэтловского ветра; рядом вертится Хлоя — элегантным движением расправив крылья бабочки у себя на шее, она поворачивается на каблуках и подходит к Истеру.

Парамедик выше ее на несколько сантиметров; он галантно подает ей локоть, и Прайс берет его под руку; длинные, до середины спины, светлые волосы Мерта притягивают внимание не только Макс — рядом с ней какая-то женщина в сером платье не может отвести от Истера взгляда.

Макс быстро перемещается по небольшому залу и занимает свое место справа позади Хлои.

Массивные дубовые двери на удивление легко распахиваются, когда они заходят в приемный зал.

Макс оказывается почти права — великолепное помещение, отделанное мраморными плитами, так и сияет холодком бесценности. Впрочем, несколько десятков человек, распивающих шампанское — подумать только, здесь действительно есть официанты с подносами! — создают приятный белый шум, такой же торжественный, как и само помещение.

Макс сразу узнает несколько людей, чьи портреты видела в медицинских учебниках: вот профессор Янг с женой, вот Пэйдж Хупер и Мишель Браун — двое известных нейрохирургов, а у фонтана в углу стоит Джон Форд — самый молодой доктор медицинских наук в области кардиологии.

Она видит и других — но память не хранит их фамилии, только лица. Практикантка стоит за спиной Хлои и чувствует себя больше чем просто неуверенно — если бы она страдала паническими атаками, то сейчас испытала бы весь спектр этих ощущений.

Панорамная рама оконных фасадов сразу на трех этажах открывает великолепный вид на горы, Озерной союз и Баллард; Колфилд застывает, когда ловит свое отражение в них: скромное платье ниже колен, черные лодочки и крошечный клатч в тон. Она выглядит не такой, как другие — ни золота, ни бриллиантов, ни громкого имени, — оттого ощущает себя лишней.

Хлоя подходит к Нортам, и Макс, увидев их, улыбается: оба врача в одинаковых синих смокингах с короткими черными галстуками.

— Здравствуйте, Максин, — вальяжно здоровается Дрю.

Макс его не поправляет — наверное, это не то место, где стоит вообще открывать свой рот.

Им подносят шампанское, и Колфилд сразу же хватает бокал с подноса — ледяное стекло обжигает руки, пузырьки газа приятно щекочут губы.

Прайс ускользает на другой конец зала, здоровается, жмет руку или протягивает ее ладонью вниз для поцелуя; и Макс чувствует укол ревности.

Наконец, Хлоя фиксируется рядом с четой Янг: высокий мужчина в черном костюме, кажется, показывает не свой разум, а свою жену — на Сильвии огромное количество бриллиантов; даже шпильки, держащие высокий пучок, содержат крупные камни — в их подлинности Макс не сомневается ни минуты.

— Кристиан, — Хлоя пожимает ему руку, — Сильвия, — улыбается его супруге. — Я рада, что вы здесь.

— Хлоя! И я, безусловно, рад тебя видеть. — Голос у врача теплый, вкрадчивый, и Макс вспоминает, что он психиатр.

Хлоя представляет их друг другу, Макс пытается пожать протянутую ладонь, но Кристиан оставляет на тыльной стороне ее запястья сухой приветственный поцелуй.