Жеманность этой манеры заставляет Колфилд дернуться; она хватает еще один бокал — уже четвертый — с подноса и утыкается взглядом в пузырьки.

— Позволь вопрос, доктор Прайс?

— В прошлый раз мне понадобилась неделя, чтобы дать на него ответ, — щурится Прайс. — Но, думаю, я готова к следующему.

— Ты все еще авторитетный врач. — Хлоя усмехается, и Кристиан внимательно смотрит на нее. — В твоем отделении находятся шестеро смертельно больных, пятерым из которых требуется пересадка органов. Шестой пациент уже при смерти, более того, его скорая смерть может спасти тех пятерых, кому нужны органы. Но тут тебе вдруг попадает в руки лекарство, которое на сто процентов излечит этого шестого больного. Как ты поступишь?

— Принцип меньшего зла? — задумывается Хлоя. — Спрячу лекарство, что ж тут поделать. Кем-то же нужно жертвовать?

— Интересно... — протягивает Янг. — А если я скажу, что шестой — твой возлюбленный?

— Ненавижу твои вопросы! — взмахивает руками Прайс. — Но я же врач, черт бы это все побрал, поэтому решение не изменю.

— А если священник?

— Какая разница, священник, сутенер, да хоть президент — все равно решение не изменю, — твердо стоит на своем кардиохирург.

— А как же бог? — тихо спрашивает Макс, сама удивляясь своей смелости.

Кажется, все в зале обратили на нее внимание — по крайней мере, Кристиан, Хлоя и Сильвия уж точно.

— Тут нет богов, Максин, — улыбается Крис. — Только мы.

— То есть врач не может верить в бога? — уточняет Колфилд, допивая шампанское.

— Почему же, может, — говорит профессор Янг, нагло забирая с подноса официанта сразу два бокала — для себя и супруги. — Каждый из нас в этих отношениях может выбрать веру или безверие. В первом случае человек несет всякие расходы на соблюдение ритуалов, подчинение религиозным догмам. Но так как наш человек — всего лишь человек, то он свято верит в то, что конечные убытки с лихвой окупятся бесконечной жизнью, постоянной прибылью, золотым кладом. Он же верит в бога, верно? А бог должен его озолотить.

— А во втором?

— Во втором случае наш человек — атеист, терпит бесконечные убытки, как гласит Святая книга. Но зато в жизни повседневной не обременен сакральными расходами.

— Вы первый или второй?

Хлоя незаметно тянет Макс за рукав: замолчи, заткнись, не разговаривай.

— Я доктор, мисс Колфилд. Мы лечим, а не думаем о прибыли.

— То есть вы можете лечить бесплатно? — не унимается Макс.

— Колфилд, уймись, — шипит Хлоя. — Ты несешь чушь.

— Но...

Прайс спешно извиняется, берет Макс за руку и тащит ее вверх по лестнице — именно там, по мнению Прайс, должно быть не так многолюдно, — чтобы сломать Колфилд что-нибудь.

— Ты что творишь? — Хлоя прижимает практикантку к какой-то двери, опирается ладонями по бокам от нее об стены. — Ты совсем спятила? Хочешь разговоров?

Прайс так близко — а у Макс до сих пор кружится голова после шампанского; от Хлои пахнет сигаретами и какими-то травами, будто та пила жасминовый чай, и губы ее так опасно близко к губам Макс — приподняться на носочки и дотянуться до них не составит никакого труда.

Хлоя продолжает ее отчитывать — кажется, она только что назвала ее сумасшедшей, а Макс все никак не может отвести взгляд от этих родинок на щеке, от похмельно-сухих губ, от кончиков синих волос, которые кажутся темнее, чем корни.

Мир кружится каруселью, и Макс, поймав это чувство, крутится вместе с ним, улыбаясь.

— Ты что-то приняла?

Помилуй боже, думает Макс, Хлоя, я ничего не принимала, я просто раздавлена, разбита, опечалена, и я не понимаю, что со мной творится, может, ты мне объяснишь?

Расстегнутые верхние пуговицы рубашки Хлои сводят Макс с ума — в этом коридоре холодно, и ее кожа покрыта мурашками; эти точки студентка может разглядеть так четко, будто смотрит через микроскоп.

«Я не лесбиянка, я не лесбиянка, я не лесбиянка», — этими тремя словами она исписывает оставшиеся пять страниц дневника, а после вырывает их и рвет на мелкие клочки.

Доктор Прайс — ее сумасшедший куратор. Надменная стерва. Глыба льда.

Хлоя — вспышка синих молний. Волшебство движения. Яркий вызов Вселенной.

Она берет ее под подбородок двумя пальцами и поворачивает голову налево-направо так быстро, что Колфилд едва успевает сфокусировать взгляд.

О господи, думает Макс, я тебя ненавижу, Хлоя Прайс, за то, что ты сейчас делаешь.

— Мы здесь меньше получаса, а ты уже нажралась, — констатирует медик. — Колфилд, мне стыдно за тебя.

— Я не...

Макс пытается возразить: я не пьяна, я просто пытаюсь поймать мир в объектив...

— Я забыла фотоаппарат, — жалобно говорит она. — Мне надо за ним вернуться.

Хлоя вздергивает бровь.

— Нет, не надо. Пойдем, я выведу тебя на балкон. Там куча фотоаппаратов. Выберешь себе какой-нибудь.

Здесь же должен быть балкон, думает Хлоя, как так — Прескотт — и без балкона, нет, так не бывает.

У нее звонит телефон, и Прайс, велев Макс никуда не уходить, торопливо берет трубку.

— Ис, Колфилд то ли обкололась, то ли нажралась, я так и не поняла, но мне нужна помощь вывести ее на улицу.

— Вас разыскивает Шон Прескотт, — обеспокоенно сообщает Мерт. — Лучше бы тебе придумать что-то получше.

— Вот дерьмо! — стонет Хлоя, засовывая телефон обратно. — Макс, ты слышишь меня? Нам надо сейчас вниз. Там будет чудесный дяденька; если ты будешь хорошо себя вести, то он покажет тебе свой... хм... полароид?

— Я не пьяная! — Макс гневно смотрит на нее. — Не говорите со мной, как с ребенком! То, что мой мир рушится на Ваших глазах, не значит, что я пьяна!

Хлоя поднимает руки: «Да, конечно, а Нейтан у нас не наркоман со стажем; кстати, — ей просто становится интересно, — давно ли они с Чейз спят?»

— Мне плевать сейчас на мир, окей? Пойдем, нас ищут.

Хлоя берет Колфилд — все еще злящуюся, почти разъяренную — под локоть, и они синхронно спускаются по лестнице.

Прайс шевелит губами, отвлекая внимание Макс; люди вокруг, наверное, думают, что они просто отлучились в дамскую комнату поболтать.

Прескотт-старший их действительно разыскивает — тонкая оправа очков, до блеска начищенные туфли, серый костюм с белой рубашкой. Он пожимает руку Прайс, благодарит за блестящую операцию и за шанс для Нейтана, сухо кивает Колфилд и выражает соболезнования:

— Я слышал о трагедии с мисс Марш. Мне... жаль.

В последнее время все только и делают, что слышат о трагедиях, мысленно фыркает Хлоя.

Макс опускает взгляд: каждое упоминание имени Кейт причиняет ей не сильную, но саднящую боль, и Прайс пытается перевести тему, но Прескотту они больше не интересны — даже не извинившись, он кивает другим гостям и отходит к ним.

Хлоя выдыхает — леденящие глаза Прескотта сверлили ее с самого появления в зале.

— С хозяином поговорила — можно и домой. — Истер неожиданно оказывается рядом. — Мне он даже не кивнул.

— Радуйся, — говорит ему Прайс. — Ты избежал внутреннего бурения. — Она ежится.

— Как твоя Колфилд? — интересуется Мерт. — Что-то не вижу ее.

Хлоя резко оборачивается — Макс и правда не оказывается рядом. Посылая ей мысленные проклятия, Прайс заверяет Истера, что найдет ее и доставит домой сразу же, как только появится возможность. Мерт только пожимает плечами — ему, собственно, все равно.

*

Крыша — единственное пространство, где Колфилд может позволить себе дышать. Раскинувшиеся горы каскадными верхушками манят ее к себе — и Макс подходит к самому краю стеклянного ограждения, любуясь видом.

Морозный ветер треплет ее волосы, кутает ее в широкий палантин и иногда гостеприимно присылает несколько снежинок; Макс думает, что это снег с гор.

Она опирается локтями о холодную перегородку и закрывает глаза.

Весь мир для нее теперь — внутри ее самой.

Она раскладывает себя по частям: вот университет, вот фотографии, вот Уоррен, Кейт и Дана, вот мама и папа, а вот этот синий кусочек — Хлоя.