Чертова Хлоя Прайс, то не подпускающая ее к себе ни на шаг, то распахивающая душу прямо здесь и сейчас.

Макс придумывает с десяток эпитетов для синеволосого врача, но все они разбиваются о странное чувство теплоты внутри ее сердца.

Макс думает, каково это — быть с Хлоей Прайс? Будет ли это чувство сжигать изнутри дотла, будет ли оно убаюкивать или станет для нее спокойной, мирной рекой?

Каково это — просыпаться рядом с Хлоей? Россыпь синих перьев на подушке, выражение умиротворения на лице, запах кофе в квартире; или же Хлоя — вечная спешка: разбросанные вещи, громкая музыка, постоянные звонки телефона?

Каково это — целовать ее? Сухие губы с острыми кусочками кожи на них; будут ли эти поцелуи жадными и раскованными, или в них каждый раз будет читаться нежность?

— Каково это — любить Хлою Прайс? — спрашивает она уже вслух.

И слышит ответ:

— Понятия не имею, Колфилд.

Комментарий к XI. Quo vadis? Part 1. Это очень-очень длинная глава, поэтому я делю ее на две части.

Ваши комментарии и отзывы – лучшая мотивация для меня! с:

====== XI. Quo vadis? Part 2. ======

мне, вот такому, злому, кажется ныне странным,

как я не верил в беды, в колкие горя льды.

вот и выходит, братик — детство полно обмана;

сказки калечат жизни, люди калечат мир.

Хлоя стоит на крыше, держа в руке зажженную сигарету; ветер подхватывает ее волосы, превращая их в ураган чернильной синевы; все ее слова повисают в воздухе морозным туманом.

Макс оборачивается — резко, нарочито-остро, и ее щеки краснеют. Была бы здесь мать, она бы назвала ее поступок «вершиной человеческой глупости», а после развернулась и театрально вышла из комнаты.

Хлоя делает шаг вперед, второй, третий; в темноте не видны ее глаза, но Макс уверена, что сейчас они цвета талого льда, и от этого ей становится страшно.

И стыдно.

Глупая, глупая, ругает она себя, на что ты надеешься?

На что же ты надеешься, маленькая Макс? На то, что Хлоя бросится к тебе в объятия, пригласит в свою жизнь, распахнет двери своего дома и угостит чашкой китайской лапши?

Неужели в твоей головушке — растрепанной, неровно остриженной, наполненной бесполезными знаниями головушке — не промелькнула мысль, что ты ей просто неинтересна?

Как неинтересна льву мелкая рыбешка, тихо плещущаяся в пруду.

Макс не сводит с нее глаз — и горячие, жалкие слезы текут по ее лицу; глупость наказуема, Колфилд, да когда же ты уже это поймешь?

— Макс? — Хлоя подходит к ней и становится совсем рядом, почти прижимаясь плечом к плечу. — Мне стоит спрашивать, почему ты об этом думаешь?

Макс быстро-быстро мотает головой; нет, Хлоя Прайс, тебе же плевать на мой мир, тебе не нужно все это знать.

Хлое холодно — ее кожа все еще покрыта мурашками, с которыми она никак не может справиться; Макс сдергивает палантин, обнажая руки, и накидывает его на Прайс; для этого ей приходится привставать на носочки, но, кажется, Хлоя находит это забавным.

— Доктор Прайс... — Макс пытается незаметно утереть слезы, но вместо этого только сильнее размазывает тушь.

— Хлоя, — внезапно говорит Прайс. — Можно просто «Хлоя».

Тебе ведь хочется этого, Макс. Хочется почувствовать, каково это — быть взрослой, равной, соответствующей; так почему бы не позволить тебе называть меня просто Хлоей?

Ведь что такого в моем имени для тебя? Четыре буквы, два слога и капля фамильярности — только и всего.

— Хлоя, — повторяет Макс.

Ей бы покатать эти буквы на языке, ощутить, как язык касается неба; но это имя причиняет ей боль; этот шаг причиняет ей боль; эта Хлоя причиняет ей боль.

Больбольбольболь.

Все сливается в четыре буквы.

Хлоя подает ей бумажный платок — и откуда он только здесь взялся? — и Макс вытирает остатки туши с глаз, теряя в возрасте несколько лет.

Теперь она снова просто студентка-второкурсница с неопределенным будущим и ворохом звезд в сердце; звезд, которые в любой момент могут взорваться.

И когда это произойдет, от шторма погибнет не только она сама; ураган высвобожденной на волю энергии зацепит и других.

Макс мотает головой — эти мысли несвойственны ей, они чужие, бесполезные, бессмысленные. Какая разница, кого зацепит буря, если она уже будет мертва?

— Простите меня, — говорит Макс, комкая в руках салфетку. — Я, видимо, просто слишком слабая.

Хлоя опирается на перила локтями.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — укоризненно замечает она. — Почему другие считают тебя странной? Ты что, ешь детей на завтрак?

— Нет же. — Колфилд пытается улыбнуться, но улыбка ее быстро пропадает, вновь сменяясь печалью. — Врач не должен фотографировать. Фотограф не должен лечить. Так они говорят.

— Кто — они?

— Друзья Прескотта, — на выдохе отвечает Макс. — Это он им все рассказал.

У Хлои начинает идти голова кругом: если Нейтан знает Колфилд, то почему тогда, в палате, он назвал ее «той девчонкой»? Выходит, они все-таки знакомы?

«Она не на своем месте».

Эту фразу Хлоя повторяет вслух, и Макс кивает.

— Они постоянно мне это говорят. Что это не мое место, что меня здесь быть не должно, что я перепутала свою жизнь с чьей-то чужой. Знаете, эти взрослые фразочки, сказанные детьми, такие колкие и липкие. — Она обхватывает себя руками, словно пытаясь защититься.

— Кто его друзья? — резко спрашивает Хлоя. — Ты их хорошо знаешь?

— Это не друзья даже, это, скорее, свита, — пытается объяснить Макс. — Компания дружков, которые вечно за ним таскаются. Они растерзают любого, кого он захочет. Например, Кейт.

— Кейт?

— Они сильно над ней издевались. — Практикантка вздыхает. — Вечно писали на ее двери гадости, присылали всякие sms, несколько раз взламывали ее электронку... Кейт очень переживала из-за этого; в последнее время она постоянно плакала. До того, как... исчезла.

— Марш действительно посещала церковный клуб? — Хлоя вспоминает последний разговор с Прескоттом в ее кабинете.

Макс кивает.

— Да, они читали там разные книги и много разговаривали. Ей всегда было легче после этих собраний. По крайней мере, она почти не плакала.

Хлоя пытается сложить два плюс два, но головоломка упорно не хочет собираться. Мозг старательно фиксирует всю информацию, чтобы завтра утром обклеить стикерами кухонное окно: Прескотт лжет, Майерс тоже, Марш мертва, Колфилд знает что-то, о чем не хочет рассказывать — или боится, Чейз спит с Нейтаном, а она сама пытается спасти коматозницу полугодовалой давности, интуитивно чувствуя, что папенькин сыночек замешан в чем-то и там.

Браво, Прайс, ты в своем репертуаре — много вопросов и ни одного ответа.

— Макс, послушай. — Хлоя поворачивается к студентке и берет ее за запястья. — Ты должна рассказать мне, что происходит. Нейтан опасен. Возможно, ты сможешь помочь это доказать.

Колфилд послушно кивает — она готова сказать что угодно, лишь бы кардиохирург не отпускала ее руки; и Хлоя, уловив это желание, лишь сильнее сжимает пальцы вокруг кистей.

— На самом деле, я мало что знаю, — медленно проговаривает Макс. — Говорят, что Нейтан — наркоман, что он любит закидываться диазепамом и танцевать всю ночь на крыше общежития; говорят, он купил все свои награды и дипломы.

— Что связывает его и тебя? — Иссиня-черные глаза Прайс пронизывают ее до костей.

— Он разбил мой фотоаппарат, когда я делала фото моста ранним утром. — Голос теряется в ночи. — Просто подошел и швырнул об землю. И второй. И третий. Он бил мои камеры, пока я не... — она опускает взгляд, — не попросила его прекратить. Тогда он сказал, что я должна стать его пешкой. Марионеткой. Носить кофе, делать домашку по анатомии. Я отказалась, и он начал распускать про меня сплетни; говорил, я сумасшедшая, без своего объектива ничего не вижу. — У Макс дрожат губы. — Он рассказывал всем, что я сижу на таблетках, на антидепрессантах, что я не могу без них жить. Меня дважды вызывали к ректору и заставляли сдавать какие-то тесты. Это было так унизительно! Я даже не могла отказаться — они бы сразу меня выгнали.