и неправ.

Я вспомнил то серое, безмолвное утро моего дня рождения, когда я проснулся возле Дори, и мучался дилеммой: уйти прямо сейчас или все же дождаться его пробуждения, попрощаться и уйти?

Вспоминал то, что было потом, и чем дальше, тем больше казалось, что все происшедшее мне привиделось. Как могло такое вообще случиться на самом деле?

Неужели его губы и правда касались моих? Неужели было все то — что было? Его горячая кожа под моими руками, его уверенные объятья? В ту секунду я понимал, что чувствовал Маджид, сказав, что готов на любую роль. В первый раз в жизни понимал.

Дори все же сохранил тогда холодный рассудок — мы смогли остановиться, прежде чем успели сделать что-то существенное. Переходить определенную границу в день смерти его отца казалось чем-то кощунственным, хоть мы оба не соблюдали никаких религиозных законов.

Так что я просто оказался за дверью его квартиры — сам не помню, как. И с тех пор не мог заставить себя с ним поговорить.

****

Восьмого мая я сидел на работе до последнего. В моей семье (я имею в виду не родителей, а именно себя и деда) этот день был слишком заряжен разногласиями, чтобы пройти гладко. В этот день, как и в день Катастрофы, мы прятались друг от друга, я не хотел видеть его, а он — меня.

Дед в эти дни говорил о прошлом — а я не хотел слушать и слышать. В этот день старики вспоминали своих погибших близких, друзей, ужасы гетто и концлагеря. Некоторые об этом говорили, другие — молчали, и их молчание тоже было понятным.

Мой дед вспоминал, как смог сбежать из Германии. Как заставил какого-то моэля сделать свою работу под дулом пистолета (что потом произошло с тем несчастным, история умалчивала) как накладывал самому себе порядковый номер, как терпел, когда нельзя было показать даже тень боли или неудобства.

Но для меня в этом не было и капли геройства. Он выжил — но не так, как другие. Он был частью этого дня — но ее темной, постыдной, жуткой частью. Если в другие дни я мог бы забыть, то атмосфера этих нескольких майских дней словно сдирала повязку с моих глаз, и я опять видел Курта Нитшке, а не своего деда.

Поэтому я просидел до девяти вечера в офисе, а затем ещё до полуночи — в каком-то баре. Потом гулял по улицам, чтобы убить время.

Пришел домой к двум часам ночи. Слава Богу, он уже спал.

Следующий день был не менее тяжёлым. Во-первых, это было Девятое мая. Во-вторых, в этом году на него выпал день поминовения погибших солдат. Дед утром встал раньше меня, и поехал на церемонию поминовения, туда, где был похоронен весь его взвод. В этом году он был один — тот однополчанин, которого он тогда спас, умер в прошлом ноябре.

Я поехал на могилу Томера, увидел там ещё нескольких наших товарищей. Другие поехали туда, где был похоронен Арон. Я не хотел к ним подходить, но Двир, один из близких друзей Томера, сам подошёл ко мне.

 — Миха — тихо произнес он — перестань нас избегать. Ты тогда уничтожил его убийцу. А то, что… — он запнулся. Потом продолжил — тот ублюдок мертв — может, его родителям от этого хоть немного легче.

 — Им не легче — так же тихо ответил я — и мне не легче.

 — Ты не виноват — сказал он.

Я покачал головой. Пусть для них я не виноват. Но Маджид от этого не воскреснет.

Дори тоже был среди остальных, но ко мне не подошёл, и слава Богу.

Вечером я остался дома — настроения справлять день независимости в этом году у меня так и не появилось. Гай звонил, когда снаружи на улице раздавались хлопки и треск фейерверков, но я не взял трубку.

Майские «праздники» наконец закончились, и я с облегчением вышел на работу.

****

К концу мая мне позвонил отец.

 — Поздравляю, у тебя родился племянник — сказал он, очень довольный. Каждый новый внук был для него достоянием, дополнительным весом к репутации в общине.

 — И тебя — сказал я. Время было рабочее, я встал с кресла и вышел в коридор, чтобы не мешать разговором Илане.

 — Приедешь на брит? — спросил он.

 — Через неделю? Постараюсь. Пошли мне адрес и время.

 — И ещё… — он помялся — Рафаэль хочет, чтобы сандаком был бы дед.

 — Он не согласится — ответил я сразу же.

 — Если ты попросишь…

 — Не попрошу — резко сказал я.

 — Миха — голос отца стал ледяным.

 — Он не согласится, даже если ты, я и вся наша семья приползем к нему на коленях из самого Иерусалима. Так что я не буду даже пытаться — оборвал его я. Даже если дед согласился бы (хвала небесам, он этого никогда бы не сделал), я сам бы не допустил такого.

 — Очень жаль — сказал отец тихо.

 — Пригласи кого-нибудь другого. Полно людей будет прыгать от радости на его месте.

 — Рафаэль хочет…

 — Не все, что Рафа хочет, он обязательно должен получить. Мне надо идти работать.

 — Иди — сказал отец. По его голосу я услышал, что он не считает эту тему закрытой. Черт с ним, я не собирался уговаривать деда. Наоборот.

Как-то так получилось, что с Дори в течение мая мы не перекинулись и парой слов. Воспоминание о том утре жгло меня, хоть я и старался не думать об этом. В конце концов, в тот момент мы оба были немного не в себе. Он потерял отца, а я — даже не знаю, почему я ответил тогда на его прикосновение. Он был последним человеком на земле, которого я мог представить… Но ощущения, которые я испытывал тогда, были сильнее, чем когда-либо в моей жизни.

Я уже выходил из машины, когда услышал звук входящего сообщения. Вытащил телефон, прочёл:

«Дед сказал, что подумает. Дожми его».

Подумает?!

Я со всей силы хлопнул дверцей машины.

Дожать?!

Не помню, как оказался в квартире.

 — Курт!

Дед не отзывался, но по стуку посуды я понял, что он на кухне.

 — Какого черта бывший эсэсовец обещает подумать быть сандаком у своего правнука?! — я ворвался на кухню, и остановился, как вкопанный.

Дед стоял посреди комнаты с тарелкой печенья и чашкой кофе.

А на стуле возле него сидел Дори Зелиг.

И, судя по его выражению его лица, он понимал немецкий не хуже нашего.

 — Ты болван — выплюнул дед. Положил тарелку и чашку на стол, сел на второй стул и скрестил руки на груди.

Я растерянно смотрел на Зелига, пытаясь понять, что делать дальше.

Дори посмотрел на нас и засмеялся.

 — Так вот… — он выговорил с трудом, но продолжать дальше не смог — смех душил его — вот что ты… две тайны…

Курт проигнорировал его, и обратился ко мне.

 — Ты серьезно думал, что я соглашусь?