- Я точно с ума сойду, - пожаловался он Прорве.

Конь насмешливо и как-то особенно язвительно заржал, замотал головой, словно пытался донести до человека всю глупость его попытки цепляться за какие-то предрассудки.

- Ну еще ты надо мной поржи, - обиделся Лагерт. - Знаток душ и мудрый советчик. А я не привык… Он же… Он же не девушка.

Прорва снова фыркнул, задрал голову и поскакал на луг, оставляя хозяина думать в одиночестве. Лагерт отправился в башню, решив, что, может, ничего и не случится страшного от того, если они с Кэром… Парнишка валялся на траве у стены башни, на вынесенном из спальни медвежьем меху, в ромашково-клеверном венке. Голышом.

- А… - только и сказал паладин. - Обалдеть.

Кэр приоткрыл глаза, улыбнулся. Больше Лагерт ничего не помнил и не видел, кроме этой улыбки. И ничего так не хотел, кроме как поцеловать ее, снова ощутить вкус этих губ. Голову от поцелуев обносило. Земляника и лесные травы пополам с родниковой водой - и все это Кэр. Горячий от солнца бархат кожи, выгнувшееся навстречу тело. Запах знакомого масла, чуть горчащий. Легкая боль от впившихся в губу острых зубов… Лагерт рухнул в это, как в прогретую воду, с головой, на самое дно омута. И вынырнул оттуда, сжимая в объятиях Кэра, легкий, неспособный думать и почему-то очень счастливый. Судя по тому, как мокро было между ними, удовольствие было обоюдным. А судя по ровному дыханию и почти успокоившемуся биению сердца Кэра, тот задремал, прижавшись головой к плечу любовника-хозяина.

Надо было добраться хотя бы до бочки с водой. Но так было лень даже моргать. Мысли в голове тоже еле ползали.

«Вот и все, извращенец ты свихнутый. Ниже падать некуда…».

«А мы падали? - вклинился голос Кэра. - Мне казалось, что мы взлетаем. Но я готов падать так хоть каждый день».

«Я думал, ты спишь».

«Ты очень громко думаешь. И зря себя казнишь. Я этого хотел не меньше тебя».

«Я привыкну, Кэр».

«Самоугрызание откладывается? - Кэр повеселел, приподнялся на локте и беззвучно ойкнул: - Так, медведь шерстяной, сейчас из тебя шерсти немножко надергаем».

- О-о-о, - паладин рассмеялся. - Давай, начинай. Главное, аккуратней.

Медленно расцеплять слипшиеся тела было больно, так что Кэр, вздохнув, рванулся разом, в самом деле лишив паладина нескольких клочков темных курчавых волос с груди и паха. Лагерт употребил парочку выражений, не очень приличествующих паладинскому братству. Отмываться было решено на берегу Курвы, так что Кэр сбегал за полотенцами, прихватил чистые сорочки и штаны и помчался догонять утопавшего к реке паладина. Лагерт уже разлегся на любимом своем месте, напоминая диковинную русалку.

«Скоро осень», - Кэр, накупавшись до одури, свалился рядом с ним, головой на плечо паладину. В небе - безмятежно-синем, похожем на эмалевый потир, опрокинутый над миром, высоко-высоко плыли белоснежные облачка. Косые лучи солнца падали сквозь ветви, высвечивая на дне реки покрытые бурыми водорослями камни и песок, стремительные тени рыбешек, высунувшего из-под коряги клешню рака.

- Да, уже скоро. Осенний лес, кстати, замечательно пахнет.

«Мы будем охотиться? Жирные утки, упитанные зайцы и тетерева, м-м-м!» - облизнулся длинным язычком парнишка.

«Непременно будем, Кэр».

Осень наступила, как ей и полагалось в этих краях, как королева, страдающая чрезмерным мотовством: березы и осины, буки и ясени враз словно облили золотом, клены налились рубиновым светом, дубовая листва на этом фоне казалась строгими мундирами гвардии - темно-зелеными, с мелькающими в ней вкраплениями орденов-желудей. Ели, редкие здесь, казалось, насупились и наежились созревшими шишками. Кэр приносил домой то мешок кедровых орехов (где он нашел кедр? - изумлялся Лагерт), то полные руки опят, то поздние яблоки, уворованные в крестьянских садах.

От семьи никаких вестей не было, видимо, разобрались с долгами, старший сын и брат вновь стал не нужен. Это было даже не обидно, что-то такое Лагерт и ожидал. Но подспудно тлело неприятное чувство, что следующее письмо, если оно будет, уже прилетит не с просьбой о посильной помощи, а с требованием оной.

- Хоть самому от семьи отрекайся… Мол, знать вас не знаю.

При таком раскладе смотреть на гербовую ящерицу, словно в насмешку, устроившуюся на тонкой шее Кэра, было мерзко. Будто… будто магия заклеймила парня не просто собственностью, а как имущество рода эл-Авьер. И если Лагерт отречется, вдруг ящерица не сменится другим гербом? Да и какой у него тогда будет герб, если и этот перечеркнут, как и следует гербу бастарда?

Иногда он целовал Кэра в эту отметину, словно желал стереть ее с золотистой кожи. Страстно желал, или хотя бы сменить ее на что-то… нейтральное. Цветок, силуэт птицы, или хотя бы другого зверя. Да что угодно.

- Да хоть пускай там рыба будет… Но не этот символ, - говорил он.

«Ты можешь сменить его, - неуверенно заметил Кэр, перекопав все бумаги покойного создателя. - Вроде бы. Прямых указаний на то, как это сделать, я не нашел, но метка реагирует на… хм… магию, которая выплескивается во время соития».

- Думаешь, у меня в такие моменты есть мозги на отдачу приказов метке?

«Значит, просто нужно подождать, - улыбнулся тот. - Со временем ты перестанешь терять голову».

Паладин привычно покраснел и погрузился в готовку.

С каждым днем Кэр менялся, и Лагерт замечал эти изменения, что называется, постфактум. Его любовник подстраивался под него, оставаясь, в то же время, самим собой. Иногда он ребячился, носился по стенам и потолку, бегал наперегонки с Прорвой, в общем, вел себя, как ребенок. Иногда становился очень серьезным и сдержанным, читал вместе с паладином в библиотеке, спускался в лабораторию, пытался проделывать простенькие опыты, гарантированно не могущие привести к взрыву или пожару, потом показывал результаты, сияя, как солнечный лучик. Лагерт всегда его хвалил, радуясь успехам.

Осень пролетела незаметно: королева промотала все драгоценности, и ее разоренный двор с нетерпением ждал новую хозяйку, которая подарит несчастным подданным роскошные меха, ледяные сапфиры, бриллианты и серебро. Пока же лишь гвардейцы-сосны грозно щетинились иглами, остальные деревья вздымали замерзшие нагие ветви к небу в немой мольбе.

Подвал башни ломился от запасов, сарай и пристроенный к нему навес были набиты дровами, сеном, мешками с зерном для Прорвы. Для коня было устроено теплое стойло, тщательно уконопаченное мхом, с крепкой дверью, удобной кормушкой и поилкой. Наконец, пришел день, когда вышедшему кормить коня Лагерту пришлось разбивать в бочке с водой лед, щурясь на яркое солнце, играющее мириадами искр в первом снегу.

- Ну вот и зима пришла, Кэр, скоро совсем начнет холодать. Прорва, а в снегу ты купаться не будешь.

Конь нюхал воздух и фыркал.

«Он радуется, что эту зиму не надо никуда скакать в холод и снег», - пояснил Кэр. Он выскочил из башни босиком и прыгал вокруг, оставляя в снегу следы.

- Простудишься, - строго сказал Лагерт. - Как тебя потом лечить?

«Что ты, нет, не простужусь!» - Кэр рассмеялся. Прошлые две зимы он прожил в промерзшей насквозь чердачной комнатке без одежды, обуви и почти без пищи. Чтобы утолить жажду, приходилось есть снег или сосать льдинки. Добытое зверье он жрал сырым. Воспоминания уже подернулись поволокой забвения, да и были они нечеткими, ведь тогда он был не более чем животным, брошенным псом, которому приказали охранять дом, забыв снять ошейник и отменить приказ.

- Ну тогда ладно. Пойдем мерзлые яблоки есть?

«А я оставил их в леднике? Ой-ой, теперь из них только компот варить или пироги печь».

- Да нет, - засмеялся Лагерт. - С дерева дикие яблоки есть. Когда их морозом ударяет, они становятся мягкие-мягкие.

«А! Да, идем!» - обрадовался Кэр.

Вокруг башни, которую паладин теперь называл Турой, уже давно стояла защита, этот круг был почти не виден, но Кэр заметил и показал Лагерту волчьи следы: хищник унюхал Прорву, но пройти за круг не смог, покрутился рядом и ушел.