делать на доске! Мел
падал на пол. Его приходилось поднимать. Пальцы становились совершенно белыми, будто их нарочно окунули в зубной порошок. А курточка?! Вся курточка покрывалась
такими разводами, что сразу по одному только ее виду можно было понять: человек
отвечал у доски.
А какие цифры можно было писать! Каждую величиной со стул. И даже больше.
Все это было невероятно интересно, и дома Петрик ужасно хвастался.
— А меня опять вызывали, — говорил он, как о самом обыкновенном событии, а сам
замирал от радости, — к доске...
— И как? — спрашивала мама.
— ещё неизвестно, — отвечал Петрик, а потом скромно прибавлял: — Кажется, прилично...
Но как волновался Петрик, когда Клавдия Сергеевна объявила всему классу, что
завтра будет выставлять отметки!
За обедом он ничего не мог есть и все ерзал на стуле. Мама наконец рассердилась:
— Да что с тобой, Петрик? Чего ты вертишься? Что-нибудь случилось?
Именно этого вопроса и ждал Петрик. И он ответил с деланной небрежностью:
— Завтра будут выставлять отметки... У меня будут, может быть, «песики», а может, и «хоры»...
— Что это за «песики» ? — удивился папа. — И что это за «хоры»? Первый раз
слышу...
Какой папа смешной! Ну откуда же он мог знать о таких вещах? Ведь он учился ещё
при царе!
И Петрик, стараясь не показывать своего превосходства, объяснил, что «песики» —
это, иначе говоря, «посредственно», а «хоры» — «хорошо»... А ещё бывают «плошки»-—
то есть «плохо».
Оказалось, конечно, что у Петрика нет не только «песиков», но и «хоров» — одни
сплошные «отлично».
Однажды утром, вбежав в класс, Петрик и Опанас увидали на своей парте, как раз
на том самом месте, где полагалось сидеть Опанасу, какого-то совершенно неизвестного
мальчика. Причем мальчик этот расположился со всеми удобствами, как у себя дома. В
ложбинку для перьев он успел выложить свои письменные принадлежности. Книги и
тетради он, видимо, убрал внутрь парты. И крепко поставил оба локтя на крышку, обхватив ладошками щёки и подбородок.
Одним словом, этот неизвестный новенький устроился наславу и, как видно, не
собирался уступать места ни Опанасу, ни кому-нибудь другому.
Ну кто бы мог стерпеть такое неслыханное самоуправство?
Опанас и Петрик переглянулись и мгновенно, как разъяренные тигры, кинулись на
защиту своего места.
— Нашелся... тоже! — крикнул Опанас, грозно надувая красные щёки. —
Выкатывайся!
— Сейчас же, сейчас же... сию же минуту! — крикнул Петрик, наступая на мальчика
с другой стороны.
От такого натиска даже более мужественного человека бросило бы в дрожь! А
мальчик был такой маленький, бледный, с тонкой шейкой и перепуганными глазами.
Неудивительно, что его сразу затрясло. Он торопливо вскочил и стал собирать книги, тетради, карандаши, перышки... Его веснущатый носик жалобно сморщился. Он
заморгал, возможно собираясь заплакать, и стал бочком вылезать из-за парты.
— То-то же! — сказал Опанас, сразу приходя в благодушное настроение и легонько с
видом победителя щелкнув новенького по затылку. — Знай наших!
— Да, — сказал Петрик, усаживаясь на свое место, и, не теряя времени, принялся
укладывать на место книги и все остальное, - знай наших... И зачем было занимать
чужие места?..
Новенький знал и «наших» и «ваших». Довольный, что обошлось сравнительно
легко и безболезненно, он стоял со своими пожитками, полный нерешительности, не
зная, куда сесть. А вдруг он снова попадет на чужое место?
Опанас же только что приготовился занять отвоеванные позиции, Как в класс
вошла Клавдия Сергеевна — во время этой суматохи они прослушали звонок к началу
урока!
— Куда ты? — сказала она, подходя к новенькому. — Ведь я тебя посадила на это
место, значит и сиди...
— А я? — возмущенно воскликнул Опанас. — А куда же я?
— Ты? — сказала Клавдия Сергеевна, быстрым взглядом окидывая класс. — Ты
будешь сидеть на третьей парте с Таней Тихоненко.
— На третьей? — воскликнул Опанас. — Почему на третьей?
— А что? Это будет очень хорошо. Я бы пересадила Петрика Николаева, но он
близорукий, так пусть сидит на первой...
Опанас сердито засопел. Рассадить его с Петриком, с таким другом! Какая
несправедливость!
Но Клавдия Сергеевна даже внимания не обратила на расстроенное лицо Опанаса и
как ни в чем не бывало продолжала:
— Митя Федоров сядет на вторую... а то ему с последней плохо видно и мне его тоже
не совсем хорошо видно... А Ральфик Тишинский сядет на его место...
Как это умно и умело Клавдия Сергеевна рассадила ребят! Как раз самые смирные
угодили к самым разговорчивым. А самые озорники оказались соседями самых больших
тихонь. Тех, кто знал меньше, она посадила к тем, кто знал больше. А прилежные и
аккуратные ученики попали рядышком с лентяями.
И все это произошло так быстро: не успели ребята опомниться, как одни уже сидели
на новых местах, а другие имели новых соседей.
Но Петрик, конечно, всего этого и не заметил. Он был слишком удручен. Ведь
подумать только: они просидели рядышком с Опанасом столько славных деньков —
наверное, целых две недели, — и вот, пожалуйста, их рассадили!
Ах, как им было хорошо! А теперь?
Теперь Опанас где-то далеко, чуть ли не на краю света, на третьей парте в первом
ряду. А у Петрика под боком новый сосед, какой-то совершенно чужой, неизвестный
мальчик. Да к тому же, кажется, плакса...
Петрик мрачно покосился на новенького и окончательно пал духом. Этот
новенький был совершенно рыжий! Ну как есть весь рыжий... Рыжий до последнего
волоска. Даже ресницы у него были рыжие. И щёки в рыжих веснушках. И лоб в
веснушках. И даже на руках веснушки. Как будто его нарочно всего обмазали яичным
желтком, как пирожки, перед тем как сажать их в печку...
Вот наказанье! Вместо такого превосходного мальчика, как Опанас, такой сосед!
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЗА ОКНОМ ПАДАЕТ СНЕГ
Зима не наступала очень долго. Все время шли дожди, из водосточных труб
хлестала вода.
В школу нужно было ходить в калошах, что было довольно-таки неприятно. Но
спорить не приходилось. По дороге встречались такие лужи, что их почти невозможно
было перейти даже в калошах.
Не верилось, что где-то есть морозы. И снег лежит чуть ли не до колен. И даже, может быть, где-то катаются на лыжах и на коньках.
Петрик печально смотрел, как с голых вишневых веток, дрожа, капают тяжелые
мокрые капли, похожие на крупные слёзы, и ему самому хотелось горько плакать...
И вдруг, совершенно неожиданно, когда все решили, что зиме вообще не бывать, подул холодный северный ветер. В течение нескольких часов все высохло и затвердело.
Деревья покрылись звонкими стеклянными чешуйками, а тучи низко свесились над
поселком, словно собираясь улечься на крыши домов или посередке улицы.
И к вечеру пошел снег.
Белые мошки нерешительно завертелись, медленно опускаясь и снова взлетая, будто не зная хорошенько, что им делать: упасть на холодную землю или поскорее
взвиться обратно к тучам...
Петрик с тихим визгом вскочил на подоконник и распахнул форточку.
Наконец-то началась зима! Он был просто счастлив.
А когда снег повалил как следует, когда целые
Ознакомительный фрагмент (9 стр. из 41)