у нас какая-то уверенность в том, что он вообще отразит в

себе то, что присуще всем остальным видам? У нас такой уверенности нет. Случайным образом

мы действовать не можем. Не лотерея. А выбирать намеренно одно из многих можно только

тогда, когда есть критерии отбора. Но сами критерии отбора любого выбора определяются тем, что выбираемое должно соответствовать какой-то намеченной цели. Если, например, это

329

подходит нам по каким-то критериям соответствия нашей цели, значит, мы это выбираем, а если

это, например, - не подходит для наших целей, следовательно, мы его не выбираем. А в нашем

случае такой отбор совершенно невозможен, потому что мы даже не знаем - для чего мы вообще

выбираем? Цели-то мы и не знаем, как раз. Мы ее наоборот - ищем! Под что нам подбирать

критерии соответствия, если мы пока еще и сами не знаем что мы ищем, и найдем ли мы вообще

что-либо там, где ищем? Поэтому мы не можем составлять критериев отбора, не зная цели, а без

критериев отбора мы не знаем, как выбирать, а, не зная, как выбирать, лучше вообще не

выбирать. То есть отказаться от попытки выделить для отдельного показательного рассмотрения

один из видов искусства.

Памятуя о том, что мы совершенно необоснованно и механически выделили тему

искусства из всей темы "История", мы должны для себя признать, что у нас остается только одна

возможность - пользоваться старыми критериями: непрерывность, историчность и наличие

анализируемого содержания. С этими критериями мы вновь и подойдем к искусству, но уже не с

целью доказательства его соответствия искомым характеристикам искомого исторического

субъекта, а в попытке отсеять из всей его массы то, что не отвечает хотя бы одному из этих

критериев. В шахматах это называется упрощением. Есть определенная категория рационально

мыслящих шахматистов, которые закономерно считают, что выяснить, кто сильнее и поставить

мат, можно с помощью всего лишь пяти-шести фигур, а не усилиями всего исходного набора

доски, который только засоряет видимость и создает усложняющее количество возможностей, превышающее своей массивностью простые потребности. Эти шахматисты начало игры строят

так, чтобы разменять побольше фигур и упростить ситуацию до небольшого количества

вариантов, что как раз и обеспечивается малым количеством оставшихся фигур. То же самое с

помощью наших старых критериев попытаемся сделать и мы.

А, подходя с этим намерением ко всем существующим видам искусства, мы, очевидно, первым делом должны отбросить те из них, которые связаны с достижениями науки и имеют

своей основой техническую базу. Потому что эта техническая база не всегда была к услугам, скажем, фотографии или кино, вследствие чего их долгое время вообще не было ни в природе, ни в сфере искусства, что прямо заявляет нам о том, что эти виды искусства не имеют

исторической непрерывности, так нами отстаиваемой в качестве одного из необходимых

критериев. Киномеханики не разъезжали с передвижками по Шумеру или Египту, а рыцари

Круглого Стола даже не предполагали, что когда-то появится некий вид искусства, где темы их

заседаний станут переходящими из сценария в сценарий. Солдаты Наполеона видели и

египетские пирамиды, и Московский Кремль, но ни слайдов этих экзотических мест не привезли с

собой домой, ни фильма "Ватерлоо" не смотрели, утирая бессильные слезы. Исходя из всего

этого, мы ведь не должны говорить о том, что все эти поколения людей жили без всякой задачи в

том случае, если задачи человечества хоть в какой-то части располагаются в области кино. Так

что кино мы должны исключить. Нам от этого только легче станет.

Хотя, по первому предъявлению вполне имел бы вид действительного тот чек, который

предлагают нам в оплату за подтверждение непрерывности кино в истории человечества

некоторые киноведы, которые утверждают, что кино - это просто продолжение театра иными

330

средствами. Причем, конечно же, предполагается, что более совершенными. Но мы не можем

принять этот чек к оплате - он не подкреплен авуарами его владельцев. Кино нельзя считать

развившейся в совершенный вид формой театра. Это два совершенно разных жанра. И различие

их кроется не в технических возможностях, а в наличии в одном случае, и в отсутствии в другом

из них, выбора метода восприятия предлагаемого действия непосредственно самим зрителем.

При просмотре театрального действия зритель может вникать в него любым угодным ему

способом. Он может смотреть на любого из героев на любом участкесцены и на любую деталь

представления. Он выбирает и последовательность перемещения своего взора, и очередность

акцентов своего внимания. Действие просто целиком разворачивается перед нами, а мы смотрим

на него своими глазами, через вольный фокус своего предпочтения. В итоге у нас возникают

свои впечатления и свои эмоции.

А в кино