неопределенно. К ним всегда можно подсоединить

через распознавание аллегорий нынешние взгляды и всё, вроде бы, остается в силе. А этические

учения, например, древних греков, где четкость мысли и четкость обоснования красивы и

закончены по смыслу, - благополучно скончались. Выглядят наивными или варварскими (как

идея Платона, например, о том, чтобы жены были общими, а люди жили в казармах, где все для

всех одинаково, благодаря чему не будет поводов для искушения злом).

Неизвестно, что будет с нами дальше, и где в каком месте невиданным злом завтра станет

то, что сегодня ускользает от этой прямой оценки. Например, это может случиться с абортами, которые являются по своему прямому смыслу убийством ребенка, но пока еще не оцениваются

столь категорично. Придет время, Бог изменит что-то в нашем знании об этом, и за этот грех

будут судить так же, как сейчас судят за удушение нежелательных новорожденных случайными

мамами, которые не только мамы по недоразумению, но и люди только по названию и внешнему

виду. Такое с абортами может произойти, а может и не произойти. Кто знает Планы Бога? Какое

учение сможет ручаться за что-то здесь или в чем-либо другом? Никакое.

Поэтому, получив такую мертвую изначально форму знания о Живом Знании, мы должны

его вновь преобразовать в нечто, что может снова тянуться к нам живительным светом от Него, а

не отрыгиваться из нас же в виде перебродившего продукта настоянных мыслей.

Зачем нам это нужно? Затем, во-первых, что в мире есть те же самые знания, которые

через умопомрачения народов могут полностью забивать своим ложным стимулом голос совести.

Таких случаев массового помешательства в истории немало: фашизм в Германии, основанный на

идее "сверхчеловека"; марксизм в России, имеющий вид самоубийства этого государства, где и

435

верх и низ делали все, чтобы России не стало, и ее не стало в крови и атеистическом бесчинстве; работорговля неграми; истребление армян турками; период сексуальной революции в Швеции; культ воров в Грузии в 70-90- годах конца XX века; резня палестинцев в Израиле сразу после

образования этого государства; культурная революция в Китае; исламская революция в Иране; северокорейский военный социализм и т.д. Несмотря на массовый характер этих происшествий

истории (на их внешний вид), их внутренний смысл для нас должен состоять в том, что для

каждого человека в составе этих безумных масс теперь становилось возможным все, и этика как

бы отменялась во имя цели, которую ставило всякий раз новое головокружительное учение. То

есть, мы должны признать, что ориентир совести совершенно недостаточен для того, чтобы мы не

сбивались с Его пути. Какое-то горячее убеждение со стороны может эту совесть заглушить, и

нам не помешало бы иметь свое собственное убеждение, которое могло бы превращать в ничто

любую пропаганду зла под видом любых высоких государственных, идеологических, финансовых

или других целей. Это убеждение не должно быть логическим, чтобы быть универсальным и

неуязвимым для любого случая. Оно должно быть внутренним, невыговариваемым, но

непреодолимым. Таким, чтобы с ним ничто не могло соперничать. Оно должно быть от Бога.

Только у него не может быть соперников.

Во-вторых, нам нужно этому знанию-убеждению придать вид дисциплинирующего

сверхзнания и потому, что в мире есть искушения. В этом случае уже не через эффект толпы в

нас могут извне проникать побуждения отмахнуться от совести, а извнутри нас самих появляются

нашептывания собственных причин повременить на время с совестью и апологетика тонких

предпосылок того, что лучше (на "пока", конечно!) ее совсем отключить. Зло совершается

человеком в немалой доле своих причин именно через искушение, то есть через сознательное

преодоление сверхлогического знания совести логическими аргументами. Поэтому, поднаторев в

учениях и знаниях, можно всегда найти основания для того, чтобы не просто убедить себя в том, что результат нарушения этики по своей выгоде в данном случае превосходит награды

спокойной совести, но и даже в том, что по определенной внутренней логике, не видимой

наружному равнодушному наблюдателю, данное зло есть совсем и не зло, а необходимость.

Потому что для его совершения есть определенные, ведомые только мне самому, правильные

основания. То есть, делая плохое, самого себя можно убедить в том, что делаешь хорошо.

Все это может навести на ложную мысль о том, что нечто из разума может побеждать

совесть. Но этого не происходит. Совесть никуда не уходит и никогда не поддается на уговоры.

Ее не берет ни один аргумент. И рано или поздно, когда человек устает от этих своих

самозабалтывающих монологов, выясняется, что все осталось там же, где и было - вот она

совесть, не изменившая ни в чем своего первоначального мнения, как будто ничего и не

слышала в оправдание. Но уже поздно - зло свершилось.

Поэтому, едва ступив на путь оформления какого-либо учения,