Дани, словно взбесился. Он дернул ногой пинаясь, стараясь попасть хоть в кого-нибудь, потом еще раз, потом… Потом его брыкания остановили: Юстас удерживал одну ногу, барон схватился за вторую. И если первый просто удерживал конечность на месте, то второй украдкой ласкал нежную кожу на лодыжке, оглаживая выступающую косточку большим пальцем. Омега извивался, желая избавиться от ненавистных прикосновений, но его телодвижения только еще больше распаляли альф. Капля холодного пота скользнула по позвоночнику, исчезая там, куда были устремлены все взгляды.

Плеснув на руку немного масла, лекарь не спеша погрузил в омегу самый кончик пальца. Он удовлетворенно хмыкнул, когда почувствовал сопротивление мышечного кольца. Заведя палец чуть глубже, нашел и ощупал нетронутый вход родового канала. Дани уже не сдерживал слез. Безмолвно содрогаясь от едва сдерживаемых рыданий, он вжался лицом в подушку, ожидая окончания унизительной процедуры.

Освидетельствование омег дело не новое и распространенное, но, как правило, это делалось в присутствии только старшего омеги дома и врача. Никогда, никогда к осмотру не допускались альфы, и тем более посторонние. Унижение, позор, которому подверг его Юстас, причиняло Дани боль ничуть не меньшую, чем удерживающие его руки.

Когда доктор, наконец, оставил его в покое и отошел от постели, омегу снова перевернули на спину.

Окинув напоследок дрожащее тело, лекарь повернулся к Юстасу и барону.

— Он девственен. Его тело не познало альфу.

Юстас хмыкнул, не скрывая торжества.

— Подождите меня внизу, Симмонс, я оплачу Ваши услуги. Вы удовлетворены, барон?

Вторая фраза относилась уже к Вирану, и тот кивнул, не сводя с Дани жадного, похотливого взгляда. Омега лежал на спине, не отрывая глаз от полога кровати. Внешне безразличный, он старался не реагировать на происходящее вокруг, но яркие пятна румянца и мокрые ресницы сполна выдавали его состояние. Так же как и мурашки, проступившие на обнаженной коже.

Слегка нахмурившись, барон подошел к изголовью и, обхватив подбородок Дани своей широкой ладонью, всмотрелся в его лицо.

— Это что? — тихим, почти шипящим шепотом спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Лекарь уже вышел и Юстас приблизился к нему. Барон указал на кровоизлияние в глазу Дани и рассеченную губу. — Что это, я спрашиваю?!

— А это… Ничего особенного, Виран, — усмехнулся Юстас. — Не думали же Вы, что я оставлю поступок племянника вовсе безнаказанным?

— Это сделали Вы, граф? — уже заметно спокойнее, переспросил барон.

— Да, друг мой, — кивнул Юстас. — Домой он вернулся без единой отметины на теле.

— Впредь, прошу Вас руки не распускать, — медленно проговорил Виран. — Право разукрасить эту кожу принадлежит мне.

Пальцы барона коснулись трещинки на нижней губе омеги, но Дани отвернулся, последним движение воли уходя от нежелательного прикосновения.

Хмыкнув, барон улыбнулся.

— С характером, — улыбка его стала более походить на оскал зверя. — Люблю таких.

Опустив руку на плечо Дани, он провел ладонью вдоль всего тела, небрежно похлопал по бедру и, кивнув Юстасу, покинул комнату.

Руки, удерживающие запястья омеги, наконец разжались, и он немедленно свернулся в клубок, максимально закрываясь от наглых взглядов.

Альфы молча двинулись к выходу из комнаты и только в дверях, Юстас придержал Сору.

— Глаз с него не спускать. Из комнаты не выпускать. Слушать только меня.

На этом унизительный для Дани визит закончился, и дверь закрылась за альфами, оставляя его наедине с собой. Потянув за край одеяло, сбившееся в изножье кровати, он завернулся в него так, что выглядывала только самая макушка.

Было холодно.

Холодно от утреннего сквозняка и погасшего камина.

Холодно от обнаженности кожи и чувств.

Холодно от чужих взглядов и прикосновений.

Холодно от предательства…

Было холодно.

Даже под тяжелым, толстым одеялом, Дани знобило от вымораживающего все живое холода.

Было холодно.

И грязно…

Минутой позже, войдя в комнату, Сора застал Дани стоящим у камина и трущим мочалкой практически сухую кожу. Воды, приготовленной для умывания, было всего ничего — один кувшин, но и этого вполне хватило омеге, чтобы смочить и намылить кусок фланели. Подбежав, альфа вырвал из его рук материю и тогда Дани принялся соскребать ногтями, оставшиеся на коже невидимые следы чужих рук. В ужасе от пустого, остановившегося взгляда омеги, Сора во всю глотку заорал нечеловеческим голосом, хватаясь за тонкие, холодные запястья Дани:

— Нил!!! — он звал единственного, кому мог доверять в этом доме — своего брата. Вдвоем, они кое-как успокоили Дани, не без помощи сонного отвара, но и то после тщательной и горячей ванны. На последнем настоял, заходящийся в беззвучном плаче, омега.

Отмытый, опоенный горькой настойкой, он, наконец, уснул в своей такой ненавистной постели, в доме, где он был никому не нужен.

Утро Алистера было не в пример лучше.

Спокойный сон и плотный неспешный завтрак стали основой для вполне неплохого начала дня. Но при всем при этом, одеваясь, отдавая распоряжения секретарю, навещая немногочисленных давних и близких друзей, граф никак не мог отделаться от воспоминаний о вчерашней встрече. Рыжий омега не шел у него из головы. Странное, тревожное чувство будоражило альфу, стоило ему подумать о своем новом знакомце. Кошками скреблись в груди слова омеги о его будущем. Но чаще всего этого память графа воскрешала бледное лицо, грустные глаза и мертвый, обреченный взгляд, брошенный на него Дани, перед тем как покинуть экипаж.

Несмотря на занятость собственными делами, одна мысль билась поверх всех остальных.

Дани надо было спасать.

И дело было не в его словах, не в намерениях его опекуна. Дело было в имени кандидата в мужья. Во время коротких встреч с друзьями, Алистер больше узнал о бароне и его прошлом. И то, что он узнавал, только еще больше закрепляло его в своих намерениях.

Из ситуации с Дани он видел два выхода: сделать его компаньоном кого-либо из немолодых, безобидных, но влиятельных особ из высшего света и тем самым избавить от «благожелательности» и зависимости от семьи. Или же, при отсутствии подходящей кандидатуры для первого варианта, выдать омегу замуж, но уже за более стоящего альфу.

За себя.

Второй вариант нравился Алистеру гораздо больше. Ему он и решил следовать.

Одевшись после обеда с особой тщательностью, придирчиво осмотрев себя и убедившись в безупречности внешнего вида, граф Эррол отправился по уже знакомому адресу.

Период между обедом и ужином был выбран им не случайно для визита. Главы семейств в это время оставались дома и принимали всех желающих по деловым и личным вопросам.

Алистер не знал распорядка дня Юстаса Харланда, шестого графа Роули, но он надеялся все же застать его у себя.

И удача была на его стороне: граф принимал и на момент его приезда был свободен.

Войдя в кабинет после объявления, Алистер поприветствовал спешащего ему навстречу альфу и тот поспешил расплыться в чересчур любезной улыбке.

— Граф Эррол! Какой неожиданный, но приятный сюрприз! — Юстас с некоторой опаской поглядывал на гостя. Алистер МакЭлрой был хорошо известен в свете, состоятелен и, несмотря на равность титулов, вращался в гораздо более высоких и влиятельных кругах, нежели он сам. — Вы ко мне по делу или с частным визитом?

— Скорее с частным, Харланд, — проговорил Алистер, опускаясь в кресло. Юстас слегка поморщившись, занял место напротив. Он ненавидел, когда его именовали по фамилии отца, а не по титулу. Граф Роули звучало все же лучше, чем мистер Харланд.

В ожидании пока слуга предложит и разольет напитки, а затем удалиться из кабинета, мужчины исподволь разглядывали друг друга. Юстас видел перед собой молодого альфу: сильного, умного и, как показало время, не лишенного жесткой деловой хватки. О нем говорили в салонах, им восхищались, но он сам лично ничего особенного не замечал. Альфа, как альфа. Таких море.