Торбин несколько раз глубоко вдохнул, заставляя пульс успокоиться.

— Я абсолютно вменяем, — твердо произнес он вслух на чистом имперском языке, словно доказывая это самому себе. — Никакого помутнения рассудка нет.

Но червяк сомнения продолжал точить Торбина внутри. И Торбин ринулся к окнам. Он придирчиво, миллиметр за миллиметром, осмотрел каждую раму, провел пальцем по клейкой ленте, нажимая на нее так сильно, что едва не продавил стекло.

Но все было склеено по-дварфийски идеально.

Для верности он сходил в подсобку, взял еще один моток широкого строительного скотча и проклеил все стыки по второму кругу. Затем проверил вентиляционную вытяжку на кухне — там тоже все было наглухо закрыто плотной пленкой.

Он трижды перепроверил каждую щель, включая входную дверь, стык между полом и порогом, и даже заслонку каминной трубы.

Убедившись, что таверна запечатана как следует, дварф позволил себе тяжело опуститься на стул. Все оказалось в порядке. И он не сходит с ума.

Просто не нужно больше устраивать театральных постановок, от греха подальше.

Наступил десятый день. Если, конечно, Торбин не ошибся в своих подсчетах, отмечая проведенное время насечками на деревянной панели за барной стойкой.

Пора было готовиться к расконсервации. Дварфский протокол выживания гласил: пережди десять дней в укрытии, а затем любой ценой двигайся домой, в горы.

Торбин встал, размял затекшие плечи и подошел к баррикадам у входной двери. Схватившись за тяжелый комод, он с рыком стянул его со столов и аккуратно опустил на пол. Затем растащил в стороны столы, освобождая дверь. Оставалось только сорвать скотч.

Дварф подошел к окну и отодвинул плотную штору, чтобы оценить обстановку на улице перед выходом.

И замер.

Сквозь мутное стекло он увидел, как в иссиня-черном полумраке, освещаемом редкими багровыми всполохами, с неба все еще продолжала падать мерцающая звездная крошка.

Торбин нахмурился. Его густая борода дернулась от недовольного движения челюстей.

Как это понимать? Пыльца все еще сыплется.

Мозг тут же подкинул несколько логичных вариантов. Либо он просчитался, находясь в замкнутом пространстве без солнечного света, и сегодня не десятый день, а, скажем, восьмой или девятый. Изоляция сильно искажает восприятие времени, это факт. Либо же старейшины, составлявшие протоколы тысячелетия назад, сами слегка ошиблись в сроках, и десяти дней было недостаточно для окончания активной фазы «выброса тьмы».

Дварф отошел от окна и задумчиво потер переносицу.

Что делать? Забаррикадироваться обратно и сидеть еще несколько суток, питаясь вяленой рыбой или следовать букве закона до конца и выдвигаться прямо сейчас?

Торбин принял решение быстро. Оставаться здесь дольше было рискованно. Если он начнет сомневаться в собственных подсчетах и протоколах предков, то может просидеть в этом кабаке до скончания времен.

Следовало готовиться.

Он прошел в подсобное помещение и вытащил из шкафа свой старый, но невероятно прочный брезентовый рюкзак, с которым выдвинулся из дома много лет назад.

Что берет с собой дварф, отправляясь в путешествие по миру, пораженному апокалипсисом? Исключительно практичные вещи.

Торбин забросил на дно рюкзака две смены плотных шерстяных носков и толстый вязаный свитер, ведь в горах, куда он направлялся, уже наверняка лежал снег. Следом отправились четыре жестяные фляги со свежей водой и плотный сверток с вяленым мясом и сухарями, которых должно было хватить на первое время.

Затем настала очередь аргументов посерьезнее. Дварф выгреб из ящика коробку с патронами двенадцатого калибра, начиненными свинцовой картечью, и рассовал их по легкодоступным карманам куртки. Туда же отправилась запасная коробка. С кухни он прихватил тяжелый и идеально заточенный мясницкий тесак-топорик, сунув его за поясной ремень на пояснице. Можно сказать, это последний аргумент в случае, если ружье даст осечку.

И напоследок, Торбин положил в боковой карман рюкзака фляжку с лучшим выдержанным виски, который только был в его заведении. Вдруг придется обрабатывать раны или просто согреваться на привале.

Упаковав вещи, дварф накинул на плечи походную куртку, затянул ремни рюкзака и взял в руки двустволку.

Он подошел к окну в последний раз, чтобы прикинуть маршрут до ближайшего железнодорожного вокзала.

Отодвинув край шторы, он с удивлением обнаружил, что обстановка за окном кардинально изменилась. На дворе начинало отчетливо вечереть, тени удлинились, но самое главное — пыль с неба прекратила сыпать. Воздух за стеклом был абсолютно чистым.

Торбин воспринял это как прямой знак от горных духов. Пора.

Он подошел к входной двери, подцепил ногтем край строительного скотча и с противным звуком сорвал ленту по всему периметру.

Клац.

Торбин отодвинул засов и толкнул дубовую створку.

В лицо тут же ударил холодный уличный воздух, лишенный привычных запахов йода и соли, несмотря на близость моря.

Торбин крепче перехватил ружье, шагнул через порог «Морского Ежа» и прикрыл за собой дверь. Улица была абсолютно мертва. Ни машин, ни людей. Брошенные автомобили стояли вдоль тротуаров, припорошенные светящейся крошкой, которая уже успела потерять свое свечение, превратившись в обычную серую золу.

Времени на долгие проводы не было. Дварф повернулся в сторону железнодорожного вокзала и двинулся спешным шагом. Ему нужно было выяснить, ходят ли еще поезда, и, если нет — найти надежный транспорт.

Он успел сделать ровно пять шагов по пустынной брусчатке.

— Далеко собрался? — раздался за спиной приглушенный голос.

Глава 12

Мы подъехали к таверне Торбина как раз вовремя. Водитель внедорожника затормозил за полсотни метров от фасада заведения, я распахнул дверь и спрыгнул на брусчатку. Двигаться в громоздком костюме химической защиты было откровенно неудобно, но выбирать не приходилось.

Когда мне оставалось пройти где-то около пятнадцати шагов, дверь таверны со скрипом отворилась и на улицу вышел Торбин. Он закинул двустволку на плечо, поправил лямки видавшего виды рюкзака и бодрым шагом двинулся по улице в противоположную от меня сторону.

Если честно, не скажу, что мне было боязно, но легкое опасение я все же испытывал. Моя проблема заключалась в том, что я сейчас к нему обращусь, а старый дварф на инстинктах выхватит ружье и не глядя шарахнет дуплетом в упор. А на мне ведь костюм химзащиты, а не нормальный армейский бронежилет с керамическими плитами. Даже если бы на мне был броник, то с десяти метров получить жаканом в грудь — удовольствие ниже среднего. В зависимости от материала бронеплиты последствия могут быть разного рода, вплоть до перелома всех ребер и разрыва внутренних органов от заброневой контузии. А если бы он выстрелил картечью, то точно зацепил бы мне ноги или руки, разорвав артерии, и я бы не дожил даже до ближайшего ургентного отделения просто от кровопотери.

— Далеко собрался? — обратился я к дварфу.

Торбин настороженно замер на месте. Я заметил, как его рука рефлекторно сжалась, и ствол двуствольного ружья слегка дернулся, но после этого дварф медленно развернулся через плечо.

— Виктор? — искренне удивился он. Его густые брови поползли вверх. — Ты… ты все равно здесь? Я же сказал тебе, что не возьму тебя в горы! На кой-ляд ты приехал⁈

— На тот, Торбин, что твоя принципиальность не имеет здесь никакой роли. В опасности не только я, ты или люди, а все разумные существа, которые могут ходить по земле. К тому же, — я поднял голову и выразительно посмотрел на небо, с которого прекратила сыпаться мерцающая крошка, — мне кажется, твои предки не просто так говорили про десять дней. Явно что-то знали.

Торбин громко шмыгнул носом, тоже задрав голову и глядя на небосвод.

— Наверное да. Но с собой я тебя все равно не возьму! — упрямо буркнул он, поправляя ружье.

— Торбин, Торбин, Торбин… мой старый друг. Пойми, у нас просто нет выбора. Поехали со мной и тебе не придется добираться пешком, автостопом, который сейчас ходит с трудом или вплавь на лодке самому. В небе уже летают страшные существа, которые едва не разнесли наш самолет, а что творится в открытом океане я даже представить себе боюсь. Мы должны лететь с тобой вместе, чтобы затем говорить со старейшинами. Тем более, что империя уже направила к ним обращение об объединении. Мы же должны прибыть к ним и склонить чашу весов в нужное направление.