— Доктор фон Краузе? Из Мюнхена?

— Именно так. — Я не спеша снял пенсне, посмотрел на него, как смотрят на студента-второкурсника. — С кем имею честь?

— Поручик Каяси, военная жандармерия. Что привело господина доктора в Инкоу?

— Война, поручик. То единственное, что может привести сюда человека науки. — Я говорил неторопливо, скучающе, как профессор, в двадцатый раз читающий одну лекцию. — Тут есть ранения, которых европейские клиники еще не видели. Малый калибр, оболочечная пуля, огромная скорость. Раневой канал ведет себя не так, как учат учебники, поэтому их придется переписать. Я намерен изучить материал там, где он есть. Кроме того, у меня поручение ознакомиться с санитарным делом японской армии. О нем в Европе говорят много лестного. Хочу убедиться лично и, если увиденное того стоит, договориться о поставках наших медикаментов. Германия умеет ценить хороших учеников.

Что-то в его лице сдвинулось. Едва заметно, но тем не менее. Прямая спина стала еще прямее.

— Наша санитарная служба будет рада показать себя немецкому коллеге, — сказал он. — Я имел честь два года стажироваться в Берлине.

— Это слышно. Берлинская школа, поручик, слышна в первой же фразе.

— Вы очень любезны. — Он чуть наклонил голову. — Смею заверить, господин доктор увидит много поучительного. Процент смертности от ран в нашей армии ниже, чем в любой из воевавших прежде.

— Мне называли цифры. Если они верны хотя бы наполовину, ваши врачи заслуживают, чтобы о них писали в европейских журналах. Собственно, за этим я и здесь. — Я вернул пенсне на нос. — Впрочем, не смею задерживать вас разговорами. У вас служба.

Расчет был простой. Ничто так не располагает служивого человека, как уважение к его службе. И ничто так не отбивает охоту копаться в чужих вещах, как перспектива попасть в европейский журнал.

Он позволил себе короткий поклон. И тут же вернулся к службе, голос снова стал казенным.

— Прошу извинить, господин доктор. Порядок один для всех. Я обязан осмотреть ваш багаж.

Вот оно. Лесть лестью, а служба службой. Впрочем, другого ожидать наивно.

— Разумеется. — Я пожал плечами так, будто меня попросили показать язык. — Густав, откройте кофры.

Густав переспросил, наклонив ухо. Я повторил громче и раздраженнее. Он угрюмо засопел, завозился с ремнями, расстегнул один кофр, второй, откинул крышки и отступил к окну. Я остался сидеть, всем видом показывая, что досмотр багажа — дело прислуги и жандармов, а никак не мое. Раскрыл книгу на прежней странице и сделал вид, что читаю.

В кофрах лежали бинты, инструменты в кожаных гнездах, книги. И банки. Два аккуратных ряда аптечных банок под сургучом, с немецкими ярлыками. От кашля, от горла, желудочные соли. И кое-что еще, от чего в порту станет очень тепло.

— Благодарю, — сказал японец и наклонился над кофром.

Я перевернул страницу и смотрел поверх книги, как его пальцы в белой перчатке идут вдоль ряда банок.

Вдруг он сжал пальцами рулон нашей пироксилиновой ваты. Потом еще раз.

Ой, как нехорошо.

Обычная медицинская вата должна мягко проминаться. Но пироксилин делает сверток более плотным, и при сжатии раздается легкий хруст нитроцеллюлозных волокон.

Неужели это знает господин японский поручик?

Воздвиженский замер. Я понял, что он готов броситься на японца. Но что толку. Далеко мы все равно не убежим.

Японец нахмурился и посмотрел на меня.

— Довольно жесткая упаковка для обычного перевязочного материала, герр доктор. И она… хрустит. Это не вата. Вы везете что-то другое. Мы должны установить, что.

Если он вытащит вату — все, мы арестованы, только и успел подумать я.

Офицер надорвал упаковку. В его пальцах — кусочек ваты. Еще больше нахмурившись, он поднес его к своему лицу.

* * *

Глава 5

Поручик потянул носом. Похоже, учуял необычный запах. Медлить нельзя. Одна лишняя секунда молчания, и он решит, что мне есть чего бояться.

Я отложил книгу и посмотрел на него так, как смотрят на санитара, уронившего поднос с инструментами.

— Поздравляю, поручик, — сказал я скучающим голосом. — Вы только что испортили казенное имущество и, вероятно, сорвали мне первую же операцию в вашем госпитале.

Он поднял глаза.

— То, что вы держите, не вата в привычном смысле, — продолжал я, поднимаясь с дивана. — Это гигроскопический материал под германским патентом. Его прессуют гидравлически и пропитывают антисептическим составом. Оттого он плотный, оттого и хрустит под пальцами. Обыкновенная вата берет крови вдвое меньше, и в рану с ней идет зараза. Эта берет втрое и рану обеззараживает. Стоит она дорого, и упаковку с нее снимают на операционном столе, а не в вагоне.

Я выдержал паузу и поглядел на его перчатку, уже не такую белую, какой она была в начале досмотра.

— Надеюсь, ваши перчатки простерилизованы, — пошутил я. — Потому что этот рулон вы мне сейчас погубили. Герметичность нарушена, в операционную его теперь не понесешь.

На самом деле сверху верхний слой был почти нормальным. Обычная гигроскопическая вата, в которую я накапал немного борной кислоты для запаха и чистой совести. Ниже начиналось совсем другое — то, ради чего мы и ехали так далеко. Но ниже поручик не добрался. Оторвал клочок с самого верха и теперь честно нюхал борную кислоту.

Повезло. Пока что весьма повезло.

Он потянул носом еще раз. Запах был слабый, аптечный, ничего общего с тем, что он, видимо, ожидал учуять. Ни пороха, ни серы, ни динамита, ни чего-то еще из этой оперы. Сомнение на его лице растаяло, и вместо него проступила неловкость.

— Прошу простить, герр доктор. — Поручик двумя пальцами, осторожно, вернул клочок в надорванную упаковку. — Военное время. Я обязан проверять всё.

— Проверять вы обязаны. Портить не обязаны. — Я позволил профессорскому раздражению чуть остыть. Ничто так не успокаивает образованного человека, как почтение к его науке. — Впрочем, оставим. Германия переживала многое, переживет и потерю одного рулона ваты.

Он наклонился над кофром и сам, аккуратнее любого санитара, все поправил, уложил вату плотнее, опустил крышку и затянул ремни. Работал бережно, будто заглаживал вину. Потом выпрямился и протянул мне паспорта.

— Желаю господину доктору успешной работы в Инкоу. Наша медицинская служба будет рада показать себя. Если понадобится содействие военной жандармерии, спрашивайте поручика Каяси. Мне было очень приятно познакомиться с вами. Быть может, мы еще встретимся при других обстоятельствах.

— Благодарю, поручик. Непременно.

Он козырнул, коротко поклонился и вышел, махнув жандармам у дверей. Те двинулись за ним в следующий вагон.

Содействие военной жандармерии. Ну да, конечно. Оно понадобится мне в последнюю очередь, разве что довезти до виселицы поживее.

Воздвиженский выдохнул через нос и опустил плечи. Я коротко глянул на него: сиди, не дергайся, всё позади. Он понял, снова ссутулился и уставился в окно с видом человека, которому весь свет должен и не отдает.

Поезд под нами дрогнул, лязгнул сцепками и медленно пополз вперед.

В Инкоу поезд втягивался долго, с остановками, будто пробирался через толпу. За окном шли пути, а между ними то, ради чего мы и едем.

Склады. Такого скопления я не видел никогда. Пакгаузы, длинные, под гофрированным железом, тянулись рядами до самого горизонта. Между ними, прямо под открытым небом, лежали ящики. Не десятки, не сотни, а горы, целые улицы из ящиков, укрытых брезентом и присыпанных снегом. Штабеля снарядных ящиков стояли правильными рядами с трафаретными цифрами на боках. Высились скирды прессованного сена для лошадей. Огромные, чуть ли не с двухэтажный дом каждая. За ними мешки с рисом, сложенные стенами. Ряды бочек, и по трафарету не разобрать, керосин там или порох, а скорее всего и то, и другое.