Неплохо придумано.

И Гольдина он, между прочим, топит заодно. Пропажа случится в его дежурство. И какая тогда Москва, какая клиника на Девичьем поле. Ну какой же фантастический подлец Вельский.

Но кто непосредственный исполнитель? Сам Вельский ночью в мой барак не сунется. Чужой человек с улицы тоже отпадает. Значит, свой. Из тех, кто ходит в ординаторскую по десять раз на дню и на кого ночью никто не оглянется. Санитар, фельдшер, сестра. У Вельского есть человек в моем отделении. Замечательно. Просто замечательно.

И ключ. Их несколько. Они есть у каждого врача, и еще есть дежурный, запасной. Снять с него слепок — вопрос пяти минут. Я сам сделал ключ от кабинета Вельского, а у него времени и возможностей гораздо больше. Так что ключ у вора есть, можно не сомневаться.

Как ловить? Ракитина в это дело пускать нельзя. Появятся ночью в госпитале его люди, возьмут кого-то за шиворот — и завтра весь Харбин будет знать, что у доктора Дмитриева друзья в жандармском управлении. Так что нет. Ловить надо самому, своими средствами, и так, чтобы пойманный не отвертелся.

Я посмотрел на шкаф. Потом на свои руки.

Средство у меня имелось. Стояло оно на полке того же шкафа, в темной склянке, и называлось ляпис. Азотнокислое серебро, которое применяется для прижигания ран. Правильно ли это или нет, вопрос не самый актуальный сейчас.

В растворе оно бесцветно, как вода, следа на предмете не оставляет. Зато на коже след остается, только невидимый: серебро садится в самый верхний слой и ждет. На свету оно за несколько часов темнеет само. А если не ждать милостей от солнца, есть способ быстрее. Любой фотографический проявитель восстанавливает серебро мгновенно: провел смоченным тампоном по ладони — и бледный след на глазах вскипает чернотой. Толком не смыть и не стереть.

Мазать буду ручку шкафа, замочную скважину и сами склянки. А чтобы не остаться при этом без морфия, настоящие препараты переедут в нижнее отделение шкафа. Оно запирается отдельно, стоит пустое, и в него никто не полезет: вор придет за тем, что лежит на привычном месте. На привычное место встанут двойники — склянки и пузырьки с водой и содой, с ярлыками, какие надо. Пусть выносит. Вода с содой обойдется дешево.

И метку поставлю. Щепку на дверцу, волосок в скважину. Будет видно, открывался шкаф или нет, еще до всяких проявителей.

Оставался один вопрос: глаза. Гольдин уйдет, я буду дома — как увидеть, кто из людей пойдет ночью к шкафу? Сестру просить нельзя, фельдшера тоже: любой из них может оказаться тем самым. Нужен человек вне персонала. Но такой человек в бараке был!

Унтер-офицер Аверьянов, охотничья команда стрелкового полка, осколок в левую голень. Осколок вынули еще в дивизионном лазарете, а флегмону по ходу раны привезли уже мне. Я вскрывал ее, и с тех пор дело шло на лад: затеки очистились, температура спала, и Аверьянов из лежачих перешел в ходячие. Мужик лет тридцати с небольшим, жилистый, спокойный. На осмотрах он отвечал коротко и по делу, а однажды, глядя, как санитар несет мимо ведро, сказал мне вполголоса: спирт у вас в госпитале воруют, ваше благородие, я по запаху чувствую. Поймать бы раз одного за руку, при всех, — враз бы кончилось. Я тогда отшутился, было совсем не до того, и не факт, что найдем новых санитаров, которые будут кристально честны.

Но теперь не до шуток. Поговорю с ним на вечернем обходе.

В четвертом часу я отпросился у Сазонова. Он, как обычно, сидел над бумагами, серый, с папиросой в зубах, и на слова про личное дело даже не поморщился.

— Идите, конечно.

Ракитин был на месте. Моему появлению не удивился.

— Садитесь и с самого начала.

Я сел и рассказал с этого самого начала. Про поездку к Тану, про руку с гнойником, про двести рублей. Потом про разговор в возке, слово в слово, как запомнил: что Вельский не его человек и никогда им не был; что он таскал из госпиталя наркотики и отдавал людям Тана, а Тану был нужен не товар, а компромат на Вельского, и что недавно он предложил ему торговать сведениями о войсках для японцев, а Тан отказался, потому что война не торговля и дом его здесь.

Ракитин слушал не перебивая. К концу рассказа он уже не сидел, а стоял у окна.

— Старик умен, — сказал он наконец. — Весьма дешево купил человека с потрохами. Он посмотрел в окно.

— А предложение про сведения — это уже не морфий, доктор. Это виселица, и Вельский сам сует голову в петлю. Ладно, разберемся.

— Есть еще. — Я выложил остальное: разговор Вельского с Гольдиным, зрачки в точку, сделку, двадцать минут сегодня ночью. И свой план, по порядку: двойники наркотиков в шкафу, ляпис на ручке и склянках, метка, проявитель, тайный наблюдатель.

Ракитин выслушал и заулыбался.

— Очень хитро придумали.

— Химия наука полезная. И потом, я всего лишь врач, который не хочет под ревизию.

— Врач, ха, — Ракитин сел, побарабанил пальцами. — План хорош, скажу прямо. Одно мне не нравится: ночью вас там не будет, и слава богу, но утром вы пойдете брать вора за руку. Такие люди, когда их прижимают, делают неожиданные вещи. Тем более под наркотиками. Так что я дам людей. Побудут тихо ночью поблизости.

— Не надо. Если они вмешаются, вся моя работа под нож, вы сами говорили. А если Вельский решит стрелять, ваши люди ничем не помогут.

— Резонно. — Он побарабанил еще. — И все-таки они посидят поблизости. Посмотрят. Вмешаются, только если станет совсем плохо. Совсем — это значит стрельба или поножовщина, не раньше. Устраивает?

— Устраивает.

— Тогда последнее. Утром никакой самодеятельности с револьверами. Нашли улики — идете к главному врачу, официально. Кража казенных наркотических средств — дело госпитальное, вот пусть госпиталь его и делает.

— Ясно.

— Тогда, наверное, все. Идите, а то вас скоро хватятся.

Аптекарский магазин на Китайской встретил меня теплом, запахом трав и скучающей физиономией приказчика. Я купил дюжину пузырьков и склянок разного калибра, пачку аптечных ярлыков, сургуч и пробки. Приказчик отпускал товар с таким лицом, будто столько пустой посуды — самая обыкновенная покупка.

Фотографическое ателье нашлось через три дома: витрина с портретами офицеров, дам, и даже одного архиерея. Хозяин, худой человек с прокуренными усами и пальцами в бурых пятнах, на просьбу продать готового проявителя посмотрел на меня с уважением.

— Любительствуете?

— Начинаю.

— Метол-гидрохиноновый, свежий, вчера разводил. — Он достал из-под прилавка темную бутыль. — Держать в холоде и темноте, на свету он у вас за неделю выдохнется. Пластинки какие берете?

Пришлось купить и пластинок, чтобы не выходить из роли. Деньги потрачены, легенда становилась реальнее.

Затем я вернулся в отделение и почти сразу пошел к Аверьянову. Он сидел, вытянув перевязанную ногу, и подшивал воротник к гимнастерке.

— Как нога?

— К погоде ноет, а так ничего, вашбродь. Хожу.

Я присел на табурет и посмотрел повязку. Повязка была в порядке, но смотрел я ее долго.

— Помнишь, ты говорил про спирт? Что поймать бы за руку.

Он поднял глаза. Прищур стал внимательным.

— Помню.

— Сегодня ночью можно поймать. Не спирт, крупнее. Но мне нужны твои глаза. Только смотреть, больше ничего. Вставать не надо, вмешиваться тоже, и упаси тебя бог кому-то хоть слово.

— Понял, — сказал он спокойно. — Что делать?

— Часы у тебя есть?

Вместо ответа он вытянул из-под подушки серебряные часы на шнурке. Крышка с гравировкой «за отличную стрельбу».

— Слушай. Ты ночами все одно не спишь. Сегодня сядь так, чтобы дверь ординаторской была на виду. С двух часов до половины третьего смотри, кто в нее войдет. Запомни: кто, во сколько, сколько пробыл, что вынес, куда пошел. Все. Утром расскажешь мне, одному мне.

— А ежели он не в дверь, а в окно?

— В окно не полезет. Он свой, ему дверь положена.