Аверьянов помолчал, убирая часы.

— Свой, значит, — повторил он, и по голосу я понял, что этого человека он уже заранее не любит. — Сделаю, вашбродь.

— Вот и хорошо. Главное, что все должно быть как обычно. Не привлекай к себе внимание, не суетись.

— Обижаете. Я в охотничьей команде четвертый год.

Отделение стало укладываться: погасили половину ламп, застучали печные дверцы, Агеева увела сестер на пересменку. Я отправил Гольдина ужинать, сел в ординаторской и запер за собой дверь на ключ.

Дальше пошла тихая работа. Перчатки, чтоб не ходить с черными ладонями. Настоящий морфий, опий и кокаин перекочевали в нижнее отделение шкафа. Наверх встали двойники. Ярлыки я надписал, копируя руку Шульца с его немецкими росчерками, налил в склянки воды, насыпал в пузырьки соды, залил пробки сургучом. При лампе, в спешке, в чужих руках — не отличить.

Потом раствор ляписа. Я прошелся тампоном по каждому пузырьку, по ручке шкафа, по накладке замка, по краю дверцы, за который берутся пальцами. Раствор высох за минуту и не оставил ничего: железо как железо, стекло как стекло. В скважину я вложил волосок, к нижнему краю дверцы прилепил крохотную щепку.

Гольдин вернулся с ужина, и я вышел к нему.

— Слушайте внимательно, Яков Наумович. Ночью к шкафу не подходить. Ни за чем, ни под каким видом. Обезболивающее на ночь я дам сейчас под запись, держите при себе, только спрячьте от чужих глаз.

— Я все понял, — вздохнул Гольдин. — Понял, что будет происходить. Не совсем дурак. А если не хватит?

— Хватит. Я дам с запасом. — Я помолчал. — В два часа выйдете, как велено. Идите куда угодно. Потом назад. Когда будете выходить и возвращаться, посмотрите по сторонам. Без остановок и верчения головой, просто гляньте, не пойдет ли кто через двор, особенно в сторону конторы.

— Конторы? — Гольдин сморгнул. — Почему конторы?

— Потому. Увидите — запомните и идите дальше. Больше от вас ничего не требуется. Утром я приду рано.

Идя домой, я оглянулся. В окнах чистой хирургии еще горел свет, и где-то там, за одним из этих окон, Вельский, надо думать, посматривал на часы. Смотри, голубчик.

Дома я поужинал тем, что сделал Семен, проверил, что там в банках (пока ничего ни хорошего, ни плохого), покрутил в руках браунинг и лег. Спать не хотелось, но я себя заставил. Завтра голова понадобится свежей.

…В госпиталь я пришел в седьмом часу, затемно, раньше всех врачей. Дежурная сестра дремала на табурете у дальней печки, кто-то бредил во сне — отделение доживало обычную ночь.

Гольдин встретил меня в ординаторской. Небритый, с серым лицом, но собранный.

— Все сделал, как вы сказали. Вышел без трех минут два, вернулся в четверть третьего. — Он понизил голос. — Через двор никто не шел, у конторы пусто. А здесь… я не подходил к шкафу, не смотрел. Не смог себя заставить. Сидел до утра и слушал, как у меня сердце стучит.

— Правильно, что не подходили.

Я подошел сам. Присел, поднес лампу.

Щепки у нижнего края дверцы не было. Она валялась на полу, в ладони от шкафа, — крохотная, никем не замеченная. Волоска в скважине тоже не было.

Я достал свой ключ и открыл шкаф, обернув пальцы платком. Верхняя полка встретила меня наглой пустотой: двойники исчезли все до одного, даже склянка со спиртом. Нижнее отделение стояло запертым, нетронутым. Вода и сода уехали, морфий остался при мне. Я закрыл дверцу и почувствовал, что улыбаюсь, и улыбка эта, судя по лицу Гольдина, была пугающей.

— Взяли, — сказал он тихо. — Значит, все-таки взяли.

— Взяли. Идите умойтесь и ждите меня. Никому ни слова, шкаф не трогать. Никуда пока не уходите.

Аверьянов сидел на кровати с кружкой чая.

— Ну что?

— В пять минут третьего, вашбродь. — Он говорил тихо, в кружку, не глядя на меня. — Санитар Лукьянов. Вошел, пробыл шесть минут. Вышел без дров, а под шинелью, на животе, что-то держал, рукой придерживал. Прошел в дальний угол, где корзины с грязным бельем, и в среднюю корзину, под тряпье, сунул небольшой мешок. И ушел к своим печам как ни в чем не бывало.

— А потом?

— А потом, в шестом часу, когда белье стали к прачечной готовить, он мешок из корзины забрал и вынес из барака. Куда — не скажу, мне с места было не видать, а ходить вы не велели. Только вернулся он скоро, через десять минут. Без мешка.

Десять минут туда и обратно.

— Спасибо. За мной должок.

— Какой должок, вашбродь. — Он поднял глаза, и в них было холодное солдатское удовлетворение. — Вы мне ногу оставили. А этого… — он не договорил и отхлебнул из кружки. — Воров я смолоду не терплю.

Лукьянов топил печь в дальнем конце барака. Я прошел мимо, не задержавшись, но посмотреть — посмотрел на него еще раз. Невысокий, сухой, лет сорока, борода русая. В отделении, кажется, давно, нареканий не имел. Услужлив: и дров поднесет, и сбегает за чем нужно без приказа.

Руки его выглядели обыкновенными. Ничего, подумал я. Это ненадолго.

До пятиминутки оставалось полчаса, и я потратил их на прогулку.

Корпус чистой хирургии в этот час только просыпался. В коридоре пахло свежевымытым полом, санитар у входа зевал в кулак. Я шел по коридору спокойно, как человек, который имеет право ходить где угодно, и у двери с табличкой старшего ординатора немного замедлил шаг.

Дверные ручки в этом корпусе латунные, начищенные до желтого блеска. Вельский любит, чтобы у него все сияло.

Его ручка не сияла.

По желтому металлу расползались матовые, темно-серые, местами до черноты пятна. Четыре вытянутых сверху, одно широкое снизу, там, где ложится большой палец. Серебро село на латунь. Вельский брал в руки пузырьки. Губит людей жадность.

Проявитель мог отдыхать. Для этой двери он не понадобился.

Я развернулся и пошел к главному врачу. В окне виднелись поднимающиеся из труб дымы, где-то неподалеку кричали на лошадь.

Ну что же. Момент истины наступает.

* * *

Глава 23

А потом я остановился.

К Сазонову следовало идти не одному. Про ловушку, ляпис и дубликаты лекарств я мог изложить сам, но у этой истории имелась вторая половина, и рассказать ее должен другой человек.

И я повернул к отделению.

Гольдин ждал в ординаторской. Увидев меня, поднялся со стула. Лицо напряженное и грустное. Понимаю. Есть от чего ему быть таким.

— Идемте, Яков Наумович. К главному врачу. Похищенное, судя по всему, лежит у Вельского в кабинете, и, пока оно там, надо спешить. Вы готовы рассказать все? Подводящие разговоры, сделку, «уйдите на двадцать минут»?

Он сглотнул.

— Желания, честно скажу, никакого. Только куда теперь деваться. Идемте.

Хорошо, что не нравится ему предстоящая процедура. Люди, которые рвутся свидетельствовать с удовольствием, мне не слишком нравятся. Противно все это, но иначе еще хуже. «Меньшее зло».

Сазонов пил чай и разбирал у себя утреннюю почту. Он поднял на нас глаза поверх очков, посмотрел на Гольдина, на меня, и что-то в наших лицах заставило его нахмуриться.

— Что у вас, господа?

— Дело, которое не ждет до совещания, Глеб Ермолаевич. Этой ночью из моего отделения попытались украсть наркотические средства. Из запертого шкафа в ординаторской. Морфий, опий, кокаин.

Лицо Сазонова от услышанного не изменилось, а вот пальцы на правой руке чуть задрожали. Он сцепил руки.

— Рассказывайте. Что значит «попытались»? Все цело, но…?

Я и рассказал. Начал, правда, с середины, а то и с конца, но я решил, что так легче подготовить Сазонова к самому неприятному. То есть поначалу фамилию Вельского не упоминал.

Сказал, что получил основания ждать кражи у себя в отделении этой ночью. Что настоящие препараты я заранее убрал в нижнее отделение шкафа, а наверх поставил двойники: воду под ярлыками растворов, соду под видом порошков. И что каждую склянку и шкаф я обработал раствором ляписа, который чернеет и плохо отмывается. Сказал про санитара Лукьянова, непонятно зачем зашедшего, пока никого не было, в ординаторскую, и вынесшего оттуда мешок, который потом он прятал в грязном белье.