— Так, — мрачно сказал Сазонов. Дрожь в пальцах у него пропала. Зато на лице появилась мрачная решительность.
— То есть ночью двойники лекарств исчезли все до одного. А несколько минут назад я прошел по коридору чистой хирургии. Дверная ручка кабинета Вельского в черном, Глеб Ермолаевич. Чуть ли не все пять пальцев. И это не чернила и не сажа. Можете посмотреть сами.
В кабинете стало тихо. За стеной, в канцелярии, стучали счеты, и стук этот показался страшно громким.
— Вы понимаете, что вы сейчас сказали, — Сазонов произнес это без вопроса.
— Понимаю. Поэтому со мной Яков Наумович.
И Гольдин заговорил. Сначала запинаясь, потом тверже. Рассказал про чай в кабинете Вельского, про его неожиданную доброжелательность, о беседах про то, какой Дмитриев мясник и негодяй, что его надо остановить любой ценой. Рассказал и о московском однокласснике с клиникой и потенциальном трудоустройстве. Дальше рассказ пошел о просьбе выйти из отделения и двадцать минут не возвращаться. Он говорил, глядя в сторону, уши у него горели, но он ничего не пропустил.
— Вы согласились, — произнес Сазонов. На деле его слова означали «а почему ничего не сообщили мне?».
— Я велел ему согласиться, — вмешался я. — Ответственность на мне. Рассказывать такое без доказательств — слишком серьезное обвинение. Слова против слов ничего не значат. Один утверждает, другой отрицает.
Сазонов посидел, глядя в стол. Потом поднялся, открыл дверь и подозвал проходящего мимо фельдшера.
— Бегом за Бекетовым, Гуровым, Левицким, сейчас же. Говорить с ними наедине, чтоб другие не слышали, ничего не объясняя, я сам все скажу. Потом к начальнику караула. Пусть тихо, без шума, задержит санитара второго отделения Лукьянова. Срочно, без промедления, потом все объясню. Пусть зайдут в отделение, его там покажут. Ночная смена еще не ушла. Задержать, стоять рядом, никуда не отпускать и ничего с ним пока не делать. Совещания не будет, врачам работать по отделениям, но об этом позже.
Он вернулся к столу и посмотрел на меня.
— Точно Лукьянов своровал? А то сейчас задержим…
— Больше некому. Есть человек, который видел все, что я рассказал. Он подтвердит мой рассказ. Ну а проверка тут очень простая: у того, кто ночью держал мои склянки, ладони сейчас черные. Никакой ошибки тут не выйдет.
Сазонов взял со стола связку ключей, подумал и положил обратно.
— Тридцать лет служу. Воровали при мне спирт, воровали белье, один провизор казенный хинин продавал аптекарям. Но чтобы вот так старший ординатор… — Он не договорил и махнул рукой. — Дождемся остальных.
Они явились через минуту. Гуров вошел первым, застегнутый на все пуговицы, с лицом человека, который справедливо подозревает что-то плохое. За ним Бекетов, нервно почесывая подбородок, и Левицкий, встревоженный и еще ничего не понимающий. Сазонов изложил им суть в десяток фраз. Бекетов ахнул. Левицкий побледнел и посмотрел на меня. Я кивнул: да, все так.
— Не может быть, — сказал он. — Господа, наверное, это ошибка…
— Вот и проверим, — сказал Сазонов. — Ошибка так ошибка, я первый извинюсь. Идемте. Илья Матвеевич, возьмите ключи от кабинета Вельского. А еще сразу сургуч и печать, чтобы потом не бегать. А то вдруг извиняться все-таки не придется.
Гуров, надо отдать ему должное, ничего не ответил, а убежал и тут же вернулся с коробкой и ключом. Коробку оставил себе. Ключ отдал Сазонову.
В корпусе чистой хирургии пахло свежевымытым полом, как и полчаса назад. Мы остановились у двери Вельского. Он, к счастью, был где-то не здесь. Сазонов остановился, наклонился к ручке и долго смотрел. Потом тронул очки и выпрямился.
— Так, — сказал он. И больше ничего.
Темно-серые пятна на латуни никуда не делись, только словно стали гуще. Гуров и Бекетов по очереди наклонились к ручке, Левицкий посмотрел издали, и лицо у него покрылось красными пятнами.
— Где Леонид Аркадьевич? — спросил Сазонов у дежурного санитара.
— В палате, ваше высокоблагородие. На обходе.
— Попросите его сюда.
Вельский вышел через минуту. Халат свежий, пенсне на месте. Он шел по коридору своей обычной походкой, неторопливой и хозяйской, и с пятнадцати шагов казался тем же Вельским, что и всегда. С пяти шагов казаться перестал.
Зрачки за стеклами пенсне стояли точками. Свежий укол, четверть часа как. Все правильно.
— Господа? — Вельский оглядел нас с нарочитым недоумением, которое должно было скрыть испуг, но до конца все-таки не скрыло. — Целая делегация. Чем обязан? Что случилось?
— Ночью во втором отделении совершена кража наркотических средств, — сказал Сазонов. — Мы обязаны осмотреть ваш кабинет, Леонид Аркадьевич.
— Мой кабинет⁈ — Вельский поднял брови и подергал воротник, будто тот давил шею. — Любопытно! Какое отношение мой кабинет имеет ко второму отделению?
— Это мы и выясним.
— Нет. — Голос у него дрогнул. — Не выясните. Это мой кабинет, и рыться в нем я не позволю никому. Есть закон, есть в конце концов, понятие чести, есть положение…
— Есть, — согласился Сазонов. — А еще есть то, что кабинет этот казенный и стоит на территории госпиталя, а не в вашем доме. Все, что в этих стенах, я вправе осматривать в любой час дня и ночи, и вы это знаете не хуже меня.
Сазонов шагнул мимо него, вставил и повернул ключ. Затем вытащил платок, им аккуратно взялся за измазанную ляписом дверную ручку.
Порядок в кабинете был идеальный.
Кроме, разве что, только одного предмета — холщового мешка под столом.
Он немного портил картину. Совсем чуть-чуть.
— Достаньте, — сказал Сазонов Гурову. — Только платком руку оберните.
Гуров поставил мешок на стол и брезгливо стал вынимать из него мои склянки. Все, как есть. С подписями, с ярлыками. Сургуч на пробках. Все на месте.
— Я это вижу первый раз, — пробормотал Вельский.
Все посмотрели на него.
— Первый раз, — повторил он. По вискам у него шла испарина, но говорил он спокойно, даже с уверенностью. — Мешок мне подброшен. Это очевидно, господа. Все шито белыми нитками. У доктора Дмитриева со мной давние счеты, он не скрывал своего отношения ко мне, и вот, извольте, результат: кража в его отделении, а мешок почему-то у меня. Кто угодно мог войти сюда и поставить его под стол. Замок, как мы видим, ни от чего не защищает.
На это у меня имелся заранее приготовленный ответ. Я достал из кармана флакон, чистый бинт и смочил его.
— Что это? — спросил Бекетов.
— Фотографический проявитель. Ляпис на стекле высыхает и делается невидим, но никуда не исчезает. Проявитель восстанавливает серебро. Все, чего касался раствор, почернеет за полминуты. Смотрите.
Я провел тампоном по склянке. По стеклу, там, где его хватали пальцами, проступили темные смазанные полосы. На второй — то же самое.
— Склянки из моего шкафа, обработаны позавчера вечером. А теперь ваши руки, Леонид Аркадьевич.
— И не подумаю!
— Руки, — произнес Сазонов.
Секунды три Вельский стоял неподвижно. Потом медленно вытянул руки. Казалось, что они весят пуд каждая. На лице непонятно что. Не то смирился, не то еще нет.
Длинные белые пальцы, которыми он так гордился и держал на столе напоказ на каждом совещании, стали в черных пятнах. Правая ладонь — вообще сплошь.
— Продолжайте осмотр, — велел Сазонов.
Дальше все нашлось быстро. В ящике стола, под какой-то папкой, лежал футляр со шприцем и немецкий морфий. Гуров выложил коробки на стол рядом с моими склянками. Все, конец.
— Морфий мой собственный, — сказал Вельский. — Куплен на мои деньги. Я врач и имею право…
— Яков Наумович, — перебил Сазонов — Скажите нам, как бы неприятно это ни было. Это не сплетня и не чужая тайна. От этого рассказа зависит судьба больницы и людей.
— Я готов рассказать все, господа, — медленно произнес бледный Гольдин. — Как Леонид Аркадьевич звал меня к себе. Как расспрашивал про отделение и про Вадима Александровича. Как предлагал мне протекцию в московскую клинику за помощь против него. И как третьего дня велел мне выйти этой ночью из барака и двадцать минут не возвращаться. Готов подтвердить это под присягой.