Вельский посмотрел на Гольдина, на свои руки, на склянки, выстроенные по столу, и что-то в нем осело. Плечи опустились, подбородок ушел вниз. Только что посреди кабинета стоял старший ординатор, человек из медицинского общества, всеобщее уважение, статьи и доклады, и вот стоит худой стареющий человек с черными руками, готовый куда-то убежать, но увы, бежать некуда.

— Все ясно, — сказал Сазонов тихо. — Более чем ясно.

В коридоре стукнул приклад. Вошел унтер, заамурец, в аккуратной шинели пограничной стражи, козырнул.

— Ваше высокоблагородие.

— Говорите.

— Санитар Лукьянов задержан. Молчит, но трясется. Не спрашивает, за что. Видать знает.

— Хорошо. — Сазонов кивнул на Вельского. — Теперь вот что. Господина ординатора тоже взять под стражу и содержать отдельно от санитара. Попросите вашего командира зайти ко мне, я все объясню. Сам отлучиться пока не могу.

Вельский не сопротивлялся и не сказал ни слова. Он снял халат, аккуратно, по всегдашней привычке, повесил его на крюк и пошел к двери между двумя солдатами. У порога приостановился, будто хотел обернуться, но передумал.

— Кабинет опечатать, — распорядился Сазонов. — Илья Матвеевич, сделайте. Все, что на столе, внести в опись.

Потом Сазонов пожелал видеть мой шкаф.

Мы прошли в мою ординаторскую, и я отпер при нем оба отделения. Верхняя полка стояла пустая. В нижнем лежали настоящие препараты — все до грамма, что я и показал по книге учета, склянку за склянкой.

— Казна, стало быть, не пострадала, — сказал Сазонов, сверяя записи.

— Настоящее на месте.

— Это хорошо. — Сазонов закрыл книгу и побарабанил по ней пальцами. — Ладно. Идемте к Лукьянову, послушаем, что запоет.

Лукьянов сидел в коридоре на лавке под присмотром часового, и при нашем появлении вскочил и вытянулся.

Запираться он не стал вовсе. Хватило одного вопроса. Обрабатывать ладони проявителем было даже не к чему.

— Виноват, ваше высокоблагородие… — Голос у него сел. — Бес попутал. Господин ординатор Вельский призвали меня и говорят: послужи, братец. Я ж тебе деньгами помогал, теперь твоя очередь мне помочь. Так надо, сказали, так правильно, даже не думай. Иначе беда будет у всех. Какая, не сказали, но беда. Ключик дали. Велели в ночь, как доктор Гольдин выйдут, взять из шкафа склянки. Не погубите, ваше высокоблагородие. Давно служу, ни в чем таком замечен не был. Жена в деревне, трое ребят. Дурак я, что польстился, как есть дурак.

— Ключ где? — спросил Сазонов.

— В кармане, ваше высокоблагородие. Мог выкинуть, когда заарестовали, но не стал. Лучше до конца сознаюсь.

Через час приехали те, за кем Сазонов отправил нарочного в Управление.

Первым из саней вылез чиновник особых поручений при Главноуполномоченном Красного Креста — Ордынцев Николай Дмитриевич. Немолодой, сухой, в шинели с бобровым воротником. В Харбине он, как мне объяснил Левицкий, ведал всем, что касалось денег, пожертвований и отчетов перед столицей. Вторым шел член врачебной части Управления доктор Каменецкий, грузный, с одышкой.

Они и Сазонов скрылись в его кабинете. Всем врачам было велено с территории больницы не уходить. Дверь кабинета закрылась плотно.

Мы молча разошлись по отделениям. Левицкий задержался возле меня, хотел что-то сказать, потом махнул рукой и ушел. Ему было тяжелее всех. Он с Вельским работал уже давно.

Мы с Гольдиным вернулись к себе. Отделение встретило нас обычными заботами, перевязки стояли в очереди, и я был этому рад: руки заняты — голова отдыхает. Аверьянов сидел у печки, грелся. Когда я проходил мимо, он поднял глаза, посмотрел на меня один короткий вопросительный миг. Я едва заметно наклонил голову. Он кивнул в ответ. Потом ему все объясню.

Через час за мной прислали из конторы.

В кабинете Сазонова сидели все трое. На столе лежала опись, исписанные листы и раскрытая папка с личным делом. Ордынцев указал мне на стул и заговорил.

— Вадим Александрович, мы сочли необходимым ознакомить вас с принятым решением, поскольку раскрытием этого прискорбного дела Управление обязано вам. Итак. Уголовного дела возбуждаться не будет.

Он сделал паузу, проверяя, стану ли я возражать. Я не стал.

— Поймите правильно. Общество Красного Креста существует на пожертвования. Государыня императрица — покровительница Общества. Каждый рубль, собранный на раненых, собран под честное имя. Процесс над старшим ординатором госпиталя, врачом Общества, укравшим у раненых морфий, чтобы подставить другого врача… — Ордынцев поморщился. — Газеты будут счастливы. А жертвователи закроют кошельки, и раненые недосчитаются лекарств. Такова арифметика, доктор, и другой у меня нет. Тем более что казенные средства, благодаря вашей предусмотрительности, целы, а стало быть, и ущерба, строго говоря, не наступило.

— Санитар Лукьянов будет уволен без прошения, — вставил Сазонов. — С ним просто.

— С господином же Вельским так. — Ордынцев положил ладонь на исписанный лист. — Он отчисляется от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста и первым же поездом отбывает в Европейскую Россию. Формулировка: за невозможностью дальнейшего прохождения службы. Формулировка нейтральная, скандала не подразумевает. Однако.

Ладонь прижала лист плотнее.

— Одновременно в Главное управление Общества направляется закрытое служебное отношение с изложением всех обстоятельств и заключением: впредь к службе в учреждениях Российского общества Красного Креста не допускать. Ни при каких условиях.

— Формально врачом он останется, — сказал Каменецкий. — Диплома без суда или решения медицинских властей никто отнять не может, а суда, как вы слышали, не будет. Частная практика в провинции, земство — пожалуйста. Но Красный Крест для него закрыт, военные госпитали тоже, рекомендаций нет и не будет. А содержание закрытой характеристики… — Каменецкий развел руками. — Медицинский мир тесен. В столичных клиниках такие вещи узнаются раньше, чем человек доедет до столицы.

Все стало ясно. Судить не будут, тень на Общество не ляжет, а Вельский поедет в Петербург с волчьим билетом. Карьеры, которую он так строил, больше нет. Есть немолодой морфинист с дипломом, перед которым открыты разве что уездные городки.

Про другое — про палату с болтливым штабс-капитаном, про предложения, за которые полагается не отчисление, а виселица, здесь не знал никто, и от меня не узнает. Это уже по другому ведомству. А как оно отнесется к отъезду Леонида Аркадьевича в Европейскую Россию — не моя забота. Может, захотят немного поговорить с господином Вельским. Предложат ему как-то искупить свою вину. Их проблемы.

— У вас есть возражения, Вадим Александрович? — спросил Ордынцев.

— Нет. Решение разумное.

— Приятно слышать. — Он позволил себе улыбку. — Старшим ординатором первого хирургического отделения назначается доктор Левицкий. Господин главный врач его рекомендует, и мы согласны.

Я вернулся в отделение и до вечера занимался своими прямыми обязанностями: два вскрытия флегмон, перевязки, скорбные листы. Работа шла, и где-то между третьей и четвертой перевязкой я поймал себя на том, что дышится мне сегодня гораздо свободнее.

В принципе, вышло хорошо. Вора поймали за руку. Угроза снята. Отделение цело, препараты целы, Гольдин бледен, но тоже цел. А что обошлось без суда и каторги — так большой крови я Вельскому, если по совести, все-таки не желал. Хватит с него того, что случилось.

Под вечер Сазонов вызвал меня снова.

Он сидел один, без очков, и выглядел на десять лет старше, чем утром. Перед ним стоял стакан остывшего чая и лежала гора бумаг, которую сегодняшний день прибавил к обычной горе.

— Садитесь, Вадим Александрович. Дело у меня к вам теперь другое… мирное. Забыли про Вельского. И про то, что он мне про вас говорил. Теперь я понимаю, где искать причину его слов.