- Мы про Джеймса. Его никогда не бывает рядом, когда это происходит, - немного раздраженно проговорил Эдриан, закинув ноги на ручку кресла и прикрыв глаза рукой. Джулиан нахмурился, а затем внимательно посмотрел Ленцу в глаза.

- А что, его не было рядом? - немного неуверенно проговорил Джулиан, оборачиваясь на Эвана, который слишком тревожно спал.

- А ты его здесь видел? - отозвался Эдриан, хмыкнув.

Джулиан пожал плечами и сел на кровать с уставшим видом. То, что он не заметил отсутствие возлюбленного Эвана, было вполне оправданным. Он слишком устал, тратя все свое время, даже ночное, на Эвана. Он недосыпал, недоедал, отчего его внешний вид почему-то не так заметно менялся. Разве что глаза стали потерянными и уставшими, а вечно сосредоточенное лицо немного напрягало.

С Джеймсом творилось то же самое. Его никто целыми днями не видел, и никто не мог сказать точно, где он пропадал. Между тем Джеймс практически всегда был в своей комнате или на каком-нибудь балконе, устремив свой взгляд в никуда и питаясь одними сигаретами. Без преувеличения, он редко показывался в кухне или в столовой комнате, но зато выкуривал чуть ли не по пачке в день, отчего руки его стали нервно дрожать, да и все движения стали раздраженными и дерганными. К нему вернулось то самое выражение лица, про которое отец не раз ему говорил: «Ты весь в мать, Джеймс. Как бы ты ни был красив, твое выражение лица отбивает всякое желание с тобой общаться». На некоторое время это выражение с его лица пропало, заменой ему было лицо, полное иронии и невидимых сарказмов, а в глазах всегда горели искорки полыхающего яда. Сейчас же это мрачное, равнодушное, немного напряженное лицо снова вернулось. И даже слуги, сталкиваясь с ним в доме, предпочитали обходить его стороной, ведь даже лицо Уилла никогда бы не сравнилось с этим лицом Джеймса. Его никто не трогал, никто не искал. На самом деле, он не был таким незаметным, как ему казалось. Ленц видел его каждый вечер, как выбирался из своего кабинета или комнаты Эвана. Он видел, как тот медленно, словно призрак, пересекал гостиную, стоял на балконе, сливаясь с бело-серым небом, поскольку тоже был одет во все белое. Он видел, как Джеймс иногда сидел на лестнице, смотря себе под ноги почти не моргая, теребя край свитера, и слышал, как он по ночам устраивал какие-то немые истерики у себя в комнате. Слышал, как тот метался из угла в угол по ней, смахивая какие-то вещи, издавая сдавленные и истеричные стоны, а затем, затихая, просто садился посреди комнаты и зарывался руками в своих волосах, кусая до боли губы, лишь бы не разрыдаться. Он видел, как ранним утром после таких вот истерик Джеймс медленно пил кофе в кухне, поднося кружку к губам дрожащими холодными руками, прекрасно понимая, что он не спал. И всегда, всегда курил. Возможность видеть Джеймса без сигареты была равна нулю. Его пальцы вечно зажимали дымящуюся тонкую сигарету, пусть он и выкуривал ее слишком медленно, будто растягивая. На самом деле, он просто забывал, что держит ее в руках.

Ленц устал видеть его таким. Он выглядел еще хуже, чем тогда, когда они только познакомились. Он всегда молчал, за эти дни не проронив ни слова. И он, похоже, никогда за все это время так и не зашел в комнату Эвана, хотя желание увидеть его зашкаливало. Он не замечал самого Ленца, который всегда наблюдал за ним. Он не замечал никого, практически ни о чем и не думая. Он не был погружен в мысли и никогда не выглядел задумчивым. Он находился в какой-то прострации, в трансе, когда связные мысли все никак не могли прийти в его голову. Он все время чувствовал, как глаза щипало, но с них так и не могли скатиться слезы. Их будто бы и не было вовсе. Джеймс чувствовал тупое желание умереть, лишь бы не чувствовать всего того, что чувствовал сейчас. Какой-то отдаленный и глухой страх. Это была не большая, всеохватывающая паника, заставляющая все тело дрожать и трястись, а глаза бешено бегать по пространству. Этот страх был совсем другим. Далеким, еле слышным. Он заставлял дрожать душу, не врываясь в нее, а просачиваясь вязкой массой, обволакивая сердце и не давая ему биться из-за своей тягучести и густоты. Дрожало и боялось что-то глубоко внутри Джеймса. А само тело замирало, как и глаза, смотрящие в пустоту. При этом единственное, что чувствовал Джеймс, были запахи. Не внешние, а тоже внутренние, будто бы шедшие ниоткуда. Он чувствовал отдаленно свой самый ненавистный запах. Запах больницы, резкий, одурманивающий и вызывающий тошнотворные рефлексы. И он чувствовал его постоянно, сам не понимая такого явления. Иногда этот запах сменялся сухим запахом сигареты или же другим, совсем другим запахом. Мокрым, будто бы заплесневелым, могильным запахом. Но этот запах был слабее больничного вкуса, он отпечатывался в голове, но заставлял дрожать руки, поднимая в Джеймсе новую волну страха. Если бы Джеймс был в порядке и не так одурманен происходящим, он бы решил, что сходит с ума. Или что уже сошел, ведь в доме Ленца никогда и ничем не пахло, кроме пшеницы и холодной стали. Откуда было взяться этим запахам? Джеймс не знал, но мог предположить, что это от недосыпа, ведь он практически не спал. Он даже не мог объяснить все те срывы, что с ним происходят. Отчего они были, если он ни о чем не думал? Казалось, его мысли существовали как-то совсем отдельно от него. Вот - он, и он ничего не чувствует, кроме тягучей массы на своем сердце и дикого, уже маниакального желания курить. А вот - что-то… отдельное от него, которое управляет его телом, пьет кофе, подносит сигарету к губам и устраивает эти ночные срывы, разрушая всю комнату и не соизволяя убрать ее наутро. Кто из этих двоих сдерживал слезы, которые выливались будто бы вовнутрь, обжигая ребра, отчего все внутри горело, раскаляясь до предела, прося сердце биться быстрее, он не знал. Иногда внутри все заходилось паникой, когда он понимал, что что-то идет не так, когда органы начинали болеть непонятно отчего, когда появлялись запахи и когда он вспоминал все эти срывы, в очередной раз испуганно оглядывая комнату. Но это были всего лишь секунды. Паника проходила в одно мгновение, стоило этой липкой и тягучей массе еще сильнее обернуть его сердце.

- Ты сходишь с ума, - проговорил Уилл, который по просьбе Ленца принес в комнату Джеймса еду и теперь просто поднял поднос на уровне лица, а сам пробирался сквозь эти завалы вещей, книг, опрокинутых стульев и стола. - Прекращай это, - снова своим равнодушным, но тяжелым голосом сказал Уилл, поставив поднос с едой на кровать и взглянув на Джеймса, сидящего миниатюрно на подоконнике и прислонившегося лбом к стеклу, смотрящего снова куда-то вдаль.

По-прежнему ли огонь внутри Джеймса горел? Да, он не потухал ни на секунду, и это единственное, что сейчас его грело. И пусть он не видел Эвана все это время, но он не переставал ощущать его присутствие рядом. А когда, проведя очередную ночь без сна, утопая в невесомости и бреду, он вот так вот сидел на подоконнике, слушая тишину, он даже чувствовал у себя на плечах руки Эвана, слышал его тихий, странный голос, свое имя, которое тот произносил с особой интонацией. Он чувствовал теплый запах его тела и вкусный ягодный запах его волос. Его присутствие было настолько реальным, что, проморгавшись, он еще долго не мог понять, куда он делся. Но Джеймс не мог заставить себя спуститься вниз, пройти по коридору и зайти в его комнату, сам не находя объяснения или же просто боясь в чем-то себя признаться. Но он не хотел этого делать. Не мог.

- Ты заболел? - Джеймс оторвался от окна, чувствуя, как тело начало неметь. Он несколько часов стоял в одной позе, плотно сдвинув ноги, выпрямив спину и скрестив руки на груди, не отрывая взгляда от окна. Это все транс, он не давал делать чего-то конкретного. Джеймс медленно повернул голову и увидел в гостиной МакАлистера младшего. Будь Джеймс в здравом уме, он заметил бы, что Роуз только что приехал. Он снял свою куртку и отряхнул ее от капель, на улице шел дождь. Роуз поставил своей кейс на диван и развязал на шее шарф, стаскивая его вниз. Джеймс бессмысленным взглядом за ним наблюдал, опустив глаза вниз и снова подняв их, посмотрев Роузу в глаза. - Ленц сказал, что ты неважно себя чувствуешь.