Джеймс обернулся на негромкий хлопок, а затем он понял, что остался в комнате один. Один с Эваном, который лежал на этом диване. Джеймс тряхнул головой и, протерев глаза, которые тянуло спать, пальцами, не спеша подошел к этому дивану, пройдя через всю комнату. Эван открыл глаза, взглянув на Джеймса, на самом деле широко открыть он их не мог, он по-прежнему находился в каком-то странном невесомом состоянии, боясь пошевелиться, потому что каждое движение отдавалось болью. Джеймс судорожно вдохнул воздух в легкие, глядя на своего Эвана, который как-то изменился за эти часы операции и ночь. Темные круги под глазами были глубокими и отвлекали внимание от его нешироко открытых, красных и слезящихся глаз. Дыхание было тяжелым и сиплым, Эван не мог вдохнуть глубоко или резко, он делал это слабо, иногда вздыхая так громко, будто задыхаясь. Одеяло было натянуто до груди, и поверх него лежали худые и тонкие руки Эвана. Но даже из-под одеяла Джеймс видел, как виднелись бинты и повязки, опоясывающие и перевязывающие его худую грудь. В вены были воткнуты иголки, а рядом с диваном стояла капельница, по которой медленно капало какое-то вещество. Тут же рядом стоял и кардиоаппарат, тихо пикая и показывая ломаными линиями пульс Эвана. Джеймс посмотрел на капельницу, а затем быстро придвинул маленькое кресло, что стояло рядом, к дивану, опустившись в него и продолжая смотреть на Эвана. Он любовался им даже сейчас, когда Эван, казалось, выглядел даже хуже, чем было раньше. Эван не отрывал от него глаз, а его губы, которые были раскрыты (дышал он ртом), чуть задрожали в вынужденной улыбке.

- Джеймс, - прошептал слабо он, быстро моргая, не давая глазам сомкнуться.

- Я здесь, - отозвался Джеймс, наклонившись к Эвану и одной рукой аккуратно убрав волосы с его лица, поцеловал его в лоб, надолго задержав на нем свои губы. У Эвана не было температуры. Более того, лоб его был прохладным, а от волос все так же вкусно пахло ягодами. Джеймс оторвался от него, но задержал лицо у его лица, вглядываясь в его красивые глаза. Эван еще сильнее приоткрыл губы, стараясь пошевелить головой, и Джеймс нагнулся ниже для удобства. Их губы соединились в поцелуе, таком медленном, аккуратном и нежном. Джеймс будто боялся сильно сжимать его губы, боялся разойтись и начать целовать его страстно и с напором, хотя он так хотел.

- Джеймс… мне так плохо, - со стоном произнес Эван, снова судорожно вздохнув. Глаза его заблестели еще больше, и Джеймс пошевелил рукой, которая по-прежнему лежала у него на голове, пригладив его волосы и теплым взглядом смотря ему в глаза. Эван боялся, Джеймс видел. Он никогда не видел столько страха и волнения в его глазах, как сейчас. Пелена слез придавала его взгляду еще больше жалости и боли, и Джеймс не выдержал и отвел взгляд, продолжая зарываться пальцами ему в волосы.

- Это из-за наркоза. Ты просто отходишь от него, поэтому так плохо, - сказал, нет, прошептал Джеймс, коснувшись пальцами его лба, почему-то все подавляя желание улыбнуться. Эвану было плохо, но Джеймсу хотелось улыбаться, несмотря на это. Потому что он был живым. Он лежал сейчас здесь, смотрел на Джеймса, говорил, как ему плохо… Он говорил, и это самое главное.

- Нет, мне… мне так больно, черт возьми, мне кажется, что я не чувствую своего тела. Но… но одновременно я чувствую, как сильно болят руки и грудь… Черт, ее разрывает, - сорвавшись на шепот, произнес Эван, закрывая глаза и тихо рефлекторно всхлипывая. Губы его задрожали, как обычно бывает при рыданиях, но Эван не рыдал, трудно даже было сказать, что он плакал. Слезы просто застревали у него в глазах, и, когда он моргал, они скатывались на подушку по его вискам, оставляя мокрые дорожки. Слышны были только его всхлипы и страшное дыхание, сиплое, тяжелое.

Если бы раньше Джеймс просто в шоке бы ушел, лишь бы никогда не видеть его таким больным и никогда не слышать эти его стоны, всхлипы, жалостливый голос, то сейчас Джеймс ни за что бы не ушел. Он готов был сидеть с ним рядом всю ночь, все утро, день или недели, лишь бы самому видеть, что он жив, он дышит, и, если чувствует боль, это лишь подтверждает то, что он живет.

- Ничего, - тихо шепнул Джеймс, все же улыбнувшись искренне и открыто, но Эван не увидел эту его улыбку, смотря в потолок сквозь пелену слез. - Это пройдет. Все пройдет.

- Я смогу когда-нибудь встать? Смогу самостоятельно ходить или есть? Скажи, что это не навсегда, Джеймс, - умоляюще проговорил Эван, снова всхлипнув и переведя свои глаза на Джеймса. На самом деле, Джеймс никогда не видел глаза Эвана такими… другими. Совершенно не большими и красными, как раньше. Не глубокими и яркими. Нет, они не были светлыми и красивыми, как раньше. Но они были такими, будто бы он… будто бы он давно не живет. Маленькими, прикрытыми, тяжелыми, как у Уилла. Джеймс сглотнул ком, что застрял у него в горле, и потянулся, взяв его аккуратно за руку, что лежала у Эвана чуть ниже живота, переплетя с ними пальцы и чувствуя, что он его руку не сжимает вообще.

- Конечно, пройдет, - заверил Джеймс, кивнув и тихо хмыкнув. - Я же тебе говорю, все пройдет. Ты поправишься, внутри тебя уже нет этой пластины. Тебе так плохо, потому что делали очень глубокий разрез, и внутри тебя швы. А еще тело в стрессе из-за наркоза. Все в порядке, так и должно быть, - уверенно сказал Джеймс, хотя он понятия не имел, как должно было быть на самом деле. Эван долго смотрел ему в глаза, после чего опять медленно моргнул, пара слезинок снова скатилась вниз.

- Джеймс, послушай… - слабым голосом проговорил Эван, судорожно вздыхая.

- Да?.. - Джеймс взглянул на его красивое, по-прежнему красивое лицо, чуть улыбнувшись и теперь уже увереннее сжимая его руку и пальцы.

- Перед операцией… ты сказал… что любишь меня, - медленно, с паузами дольше обычного проговорил Эван, снова открывая свои страшные, слишком неживые глаза и глядя на Джеймса. - Ты же действительно сказал это?.. Мне же не послышалось из-за наркоза?

- Нет, - шепнул Джеймс, покачав головой и дотронувшись свободной рукой снова до его волос. - Нет, я сказал, что люблю тебя, - губы Эвана вдруг дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

- Хорошо… - прошептал он, снова закрывая свои глаза. - Я знал, что ты любишь меня. Даже без этих слов… но… слышать это было… ужасно приятно, - Эван опять растянул уголки губ, судорожно вдыхая ртом воздух. Джеймс тоже улыбнулся и, положив подбородок на ручку кресла, склонил голову чуть набок, наблюдая за ним, за его лицом, руками, дыханием. Это все было видно только из-за лампы, что стояла далеко, на столе.

За дверью слышалось какое-то шебуршание, шаги, шепот, но никто так и не вошел. Джеймс и хотел, чтобы никто не помешал ему, чтобы никто не выгнал его, хотя он подсознательно уже прекрасно понимал, что никто и не сможет его выгнать. Пусть только попробуют, он же не уйдет. Теперь Эван был полностью его, пусть еще и зависел от помощи Вероники или Эрика, но он был только его. Операция позади, пластины больше нет, а боль… Его ведь чуть ли не вывернули наизнанку, боль по идее просто обязана присутствовать, ведь так? Джеймс всеми мыслями надеялся, что это так. Ведь так не хотелось, чтобы Эвану было хуже, чем было до этого. Ведь это неправильно, они боролись за его жизнь, и он должен был жить.

- Я всегда буду любить тебя, - сказал Джеймс с легкой улыбкой на лице. Странно, но эти слова так грели мысли до того, как он их сказал, и теперь оставили такой сладкий и приятный привкус на его губах. Хотелось облизать их и почувствовать его еще раз. Как же приятно было говорить ему об этом.

- Я тоже, - шепнул Эван, и Джеймс чуть вздернул брови вверх, ведь он думал, что Эван заснул или отключился, так неподвижно и спокойно он лежал, - всегда.

Джеймс медленно растянул губы в улыбке, и глаза его стали живее обычного. Из них исчез холод и ирония, они перестали быть тяжелыми, смотрящими надменно, с издевкой. Он ласково, удовлетворенно, с улыбкой в глазах смотрел на Эвана, аккуратно погладив большим пальцем его костяшки, перебирая пальцами его пальцы. Он почувствовал, как Эван попытался сжать пальцами его руку и как у него поначалу не вышло. Затем слабые пальцы Эвана обхватили длинные и тонкие пальцы Джеймса, совсем ненадолго, но сильно сжав их. Рука Эвана начала подрагивать, и он отпустил руку Джеймса, позволив ему просто накрыть своей рукой его. Кардиоаппарат продолжал пищать не слишком часто, ведь сердцебиение Эвана было слабее, чем обычно, как и все его тело, и реакции, и движения, и даже взгляд. Эвану было слишком плохо, даже чтобы снова начать жаловаться Джеймсу, ему казалось, что он и слова выдать из себя не мог. Он только открывал губы и сипло вдыхал в себя воздух, с силой выталкивая его из легких, не имея возможности вздохнуть поглубже. Грудь разрывало изнутри, когда он выдыхал, а сама кожа, которая была обмотана повязками и бинтами, горела, будто бы ее обжигали кислотой. Когда он открывал глаза и смотрел в темный потолок, то перед ними начинали плясать какие-то разноцветные круги, а сама комната будто бы начинала размывать свои очертания. Становилось страшно, но Эван был не в том состоянии, чтобы чувствовать что-то, кроме боли и усталости. Поэтому он просто закрыл глаза и провалился куда-то далеко в какое-то странное состояние, где не чувствовалась боль, только слабость и невесомость, но он прекрасно знал, что не спит. Он слышал как-то приглушенно и отдаленно звуки кардиоаппарата и прекрасно знал, что Джеймс давно заснул, ведь его рука уже не сжимала руку Эвана, как раньше, но по-прежнему лежала поверх нее и приятно грела, не давая замерзнуть.