***

«Каждая потеря, Джеймс, делает тебя сильней».

Просто бывает так, что внутри рушатся замки.

Сколько бы их ни было.

Все и разом.

Одновременно.

Рушатся вниз с диким звоном, а их обломки ранят потом органы и кости. И все тело начинает ломить, выворачивая наизнанку. Да, бывает так, что от эмоционального состояния страдает и физическое. Многим известно, что такое, когда все надежды и мечты разом рушатся, как вот эти вот замки, сметая на пути все прочие мысли, здравый смысл и трезвые, обдуманные поступки. Все это разом летит к чертям, когда эти замки, что подпирали все эти годы твое эмоциональное состояние, разом рушатся, разбиваясь о прочные кости.

Джеймс буквально слышал этот грохот, потому что комната была большая, и он в ней был один. И все эти его замки, что рушились внутри, создавали ужасный грохот, что разносился по холлу, освещаемому огромной янтарной люстрой, которая загоралась только в особых случаях. У Джеймса в горле застрял булыжник, а сухие глаза защипало от чего-то больного и мокрого, потому что он прекрасно знал, что это был за случай. Если бы его попросили описать свое состояние или то, что он чувствует, он бы просто послал этого человека, потому это невозможно описать. Не было таких слов, не было таких определений. Внутри будто все горело огнем, обжигая органы, замки продолжали рушиться, но внезапно внутри будто разливался жидкий азот, замораживая огонь, превращая его в глыбу льда вместе и с сердцем, которое остановилось вместе с другим, которое остановилось немного ранее. Казалось, что ноги приросли к месту, а время остановилось. Или нет?.. Почему он не слышал тиканья, которое всегда было слышно в холле, доносясь со второго этажа? Почему сейчас все звуки будто исчезли, даже он сам не мог выдавить ни слова. И уже не было страшно… и даже больно не было. Было просто состояние полной отчаянности и неверия, Джеймсу хотелось, чтобы его ущипнули или сильно ударили, чтобы он очнулся и понял, что этого не было. Но никто не ущипнул его… н.и.к.т.о не ударил.

Цветы.

Господи, как же здесь было много цветов. Целая комната, нет… поляна белых нарциссов с золотыми серединками, которые блестели при янтарном освещении комнаты. Джеймс сдвинулся с места и опустил руку, чуть отстранив ее от тела. Пальцы коснулись бархатных и больших лепестков цветка. Может, Джеймс и не слышал звуков, но он четко ощущал этот запах. Совершенно не терпкий и не приторный, а легкий и сладковатый запах нарциссов. Точно так же пахли и те, что Джеймс подарил Эвану на день рождения после приема, когда они стояли на балконе и смотрели на фейерверк. С соседнего балкона тогда радостно кричали девушки и парни, поздравляя Эвана, а Джеймс чувствовал себя счастливей всех на свете… Где же сейчас это счастье? Какого черта оно так быстро испарилось? Цветы… почему здесь было так много цветов, они же были повсюду. У Джеймса разбегались глаза, которые по-прежнему были сухими; было ощущение, что они даже трескались от своей сухости. Рука сжала один бутон, но тут же отпустила его, боясь память. Сердце все так и не начинало биться. Красное дерево, которое все это время обрамляли эти цветы, вдруг приобрело очертание, и Джеймс пару раз моргнул, скользнув рукой по лакированному дереву. Легкие внутри сжимались, пытаясь поймать воздух, глаза трескались от сухости, а внутри уже разрушились практически все замки, и осколки плотно застряли в органах, поцарапав кости. И, несмотря на это все, Джеймс мог думать только об одном: он никогда не видел столько нарциссов в одном месте. Они не росли, а рассыпались по этому красному дереву, плотно прижимаясь друг к другу бутонами и сверкая своими сердцевинами. Но все эти бутоны не встречали его радостно раскрытыми лепестками. Они поникли, будто чему-то сильно расстроившись, но все равно оставаясь ужасно красивыми. Джеймс боялся поднять глаза, но что-то заставило его это сделать. Поляна из цветов кончилась, точнее, просто прервалась, и теперь он увидел руки… Бледные маленькие руки, аккуратные кисти и худые, обтянутые кожей пальцы, скрещенные в замок. Кожа отдавала уже не естественным ей серым или даже голубоватым оттенком. Но на ощупь она была такая же бархатная, как и всегда; Джеймс это почувствовал, аккуратно, будто боясь, что он проснется, прикоснувшись кончиками пальцев к его рукам. Цветы все еще лежали по бокам, будто укрывая или защищая его от чего-то, но точно не от Джеймса, которому хотелось сжать эти худые руки, расцепить их из этого страшного замка, поднести к губам и целовать, целовать, целовать…

Глаза все же поднялись вверх, и Джеймс увидел его лицо. Такое спокойное и безмятежное, казалось, на его губах повисла легкая полуулыбка. Джеймс громко и судорожно вздохнул, потому что легкие его сжались. Его кожа блестела на этом освещении, глаза были легко закрыты, и казалось, что в любой момент ресницы могут задрожать, и он откроет их, сказав свое привычное: «Доброе утро, Джеймс». Но он не проснется… ведь он даже не спал. Волосы упали ему на лицо, но оно все равно было открыто. Открыто и красиво, идеально. И все эти нарциссы, лежащие поляной у него в ногах, были просто ничем, по сравнению с его красотой. Потому что он был безупречен. Даже сейчас просто прекрасен, Джеймс мог поклясться, он никогда не видел таких красивых людей. И даже бледные, синие губы не отпугивали его, наоборот, их хотелось сжать своими губами, открыть их и вдохнуть в него жизнь. Джеймс моргнул пару раз, заметив, как на шее Эвана поблескивает цепочка с красивой расписной буквой «К» посередине. Рука Джеймса потянулась вверх, и он отодвинув ворот, сжал свою цепочку. Внутри что-то сломалось снова… Но что, если замки были разрушены? Он смотрел в его лицо, в неподвижные закрытые глаза, синие губы, на его навечно сцепленные пальцы, и ему хотелось вытащить его оттуда, вытащить из этого гроба и сжать его тело так сильно, как только он мог.

Комната вдруг закружилась, стала размытой. Джеймсу захотелось закричать. Нет, просто заорать. Он открыл рот, но из него не вырвалось и звука. Он испуганно поднес к горлу руки и стал зло сжимать его, царапая и задевая пальцами цепочку. Слезы капали Эвану на лицо и шею, а еще и на эти нарциссы, что лежали у него в волосах. Большие, громадные слезы капали прямо с глаз Джеймса, даже не удосужившись стечь по щекам. Джеймс только сжимал свое горло и пытался протолкнуть сквозь горло свой крик. Такое ощущение, будто душу вынули из его тела и кинули в ад, потому что Джеймс был уверен, именно так души чувствуют себя в аду. Ноги его подкосились, и Джеймс упал на холодный пол, который сверкал и переливался янтарным светом, ударив кулаком по этому самому полу. Он заходился глухими рыданиями, не понимая, что его легкие до сих пор не могли сделать вдох, а сердце по-прежнему было во власти этой глыбы льда. Внутри все потухло… Джеймс только чувствовал, как чьи-то руки обхватываю его плечи и пытаются поднять, но Джеймс не дается и сворачивается калачиком на этом полу, рыдая и прижимаясь щекой к холодному мрамору. Руки бережно погладили его по плечам, сжав их и снова потянув куда-то вверх.

- Джеймс, пожалуйста… - проговорил голос, и Джеймс замер, смотря куда-то вперед на комнату, которая стала странно кружиться. - Джеймс, хватит, все, тише!

Блондин открыл глаза, испуганно таращась перед собой и чувствуя, как все тело ломит, а руки ужасно затекли. Он пытался понять, что происходит, но плечи его продолжали трястись, а по щекам по-прежнему скатывались слезы.

- Хватит, Джеймс, все… Это сон, сон, - тихо прошептал голос, и Джеймс моргнул пару раз, как-то наивно уставившись перед собой. Сквозь темноту на него смотрели глаза Ленца, и его руки сейчас сжимали его трясущиеся плечи. - Успокойся, - будто приказал он, поднеся руку к его лицу и стирая слезы с его лица. Он просто решил зайти и выключить ночник в малой гостиной, который Джеймс все время оставлял включенным. И когда он зашел, то увидел, как Джеймс, миниатюрно свернувшись в кресле, обнял себя руками и рыдал просто навзрыд, произнося имя Эвана, даже нет, постанывая его, чуть ли не крича. У Ленца тогда аж холодок пробежал по телу, такого он у Джеймса еще никогда не замечал.