- Почему… почему, ну за что… - сорвано выталкивал из себя слова Джеймс, сжимая в руке снег и трясясь уже не только от рыданий, но и от холода. В голове только и крутился этот вопрос: «Почему?», а ответов на него не было. Ни единого. Потому что Эван заслужил жить. Он заслужил того, чтобы не умирать в семнадцать лет, а Джеймс не заслужил того, чтобы остаться здесь и мучиться. Кто знает, сколько он проживет? Но… как это, жить без Эвана? Спать без него, просыпаться без него, есть, жить, существовать без него? Он же его жизнь, он же все его существование, которое так просто отняли, не дав насладиться им подольше.

Джеймс никогда не думал, что человеку может быть так больно. Намного больнее, чем во сне. Теперь он думал, что сон был просто ничем по сравнению с реальностью. Джеймсу казалось, как внутри медленно, но стремительно разрывался каждый орган, лопались все капилляры, натягивались все вены, разрываясь, и кровь из них выливалась в организм. Иначе почему ему было так холодно? Он даже не осознавал того, что лежал сейчас на снегу полуголый и что его челюсть и зубы сводило от холода, а губы давно посинели. Только горячие слезы грели щеки, стекая по подбородку и капая на снег.

- Забери… забери меня, - умоляюще выкрикивал Джеймс то ли матери, то ли Эвану, но ни один из них его не слышал.

Джеймс свернулся калачиком, подтянув ноги к груди, и громко всхлипнул, облизнув соленые губы, которые ужасно дрожали от холода. В голове как назло проносились все те приятные, счастливые, но сейчас такие больные моменты, которые они с Эваном прожили вместе. Он вспомнил все: и как спал у него на коленях в электричке, и как Эван сидел на столе в библиотеке Лили и целовал Джеймса, сжав ногами его бедра. Он вспомнил, как поцеловал его в лоб тогда, в Блэкберне, когда они стояли на мосту, и как их сфотографировала Лили. Вспомнил, как они первый раз занимались сексом и как за окном выстреливал фейерверк. Вспомнил его прекрасный голос, большие болезненные глаза и эти паузы между словами. Вспомнил, как редко Эван начинал язвить и иронично перекидываться сарказмами с Джеймсом или как он улыбался иногда так искренне и открыто, а иногда так хитро и по-дьявольски настораживающе. Вспомнил, как они несколько часов назад занимались сексом, как Эван плакал и прижимался к Джеймсу, хотя ему было больно. Теперь Джеймс понял, почему он это делал. Он вспомнил, какая приятная была его кожа на ощупь, вспомнил, как Эван любил имя Джеймса и как он любил самого Джеймса. Его никто так больше не полюбит. И сам Джеймс не смог бы никого полюбить, потому что существовал только Эван, больше таких людей не было. Никто его больше не поймет так быстро, с полуслова, как он. Никто больше не будет слушать его истории и рассказы с таким интересом. Никто не станет смотреть на него с таким обожанием и любовью в глазах, будто бы они всю жизнь любили друг друга. Джеймс больше никогда не услышит по утрам: «Доброе утро, Джеймс», и его утро уже никогда не будет добрым. Он никогда больше не увидит этих глаз, не услышит его голоса, не сожмет его красивые и худые руки и больше никогда не прижмет его к себе, вдыхая вкусный и ягодный запах его волос…

Почему было так больно, почему сердце Джеймса не остановилось вместе с его сердцем? Почему он должен терпеть жизнь без него и так убиваться сейчас? За что все это ему?

- У меня… никого нет, - вместе с рыданиями глухо произносил Джеймс, сжимая уже онемевшей рукой снег. - Никого нет, у меня забрали всех, кого я любил или пытался любить. Всех, кто был мне дорог… а теперь ты забрал и его? Ты забрал моего Эвана, оставив меня здесь, одного! Какого черта, Бог?! - истерично с хрипом прокричал Джеймс, поднимая голову вверх и тараща глаза в светлое и противное на вид небо. - Какого черта?! Забери и меня, забери, я не хочу… не смогу, - Джеймс снова уронил голову на снег, слыша, как начал заикаться из-за холода.

Он не знал, сколько именно пролежал там, рыдая и что-то кому-то говоря. Он не помнил, сколько именно моментов с Эваном прогонял у себя в голове снова и снова. Не помнил даже, слышал еще этот грохот внутри себя или нет, но он прекрасно знал, что уже пустой внутри… Он почувствовал только, как теплые и большие руки касаются его плеч и сжимают их, приподнимая его с холодного снега.

- Давай, Джим, вставай… - проговорил голос Ленца где-то совсем рядом с ухом. - Не надо, Джеймс, ты заболеешь, - твердил он, поднимая Джеймса на ноги и укрывая его трясущиеся плечи пледом. Джеймс только потеряно, со слезами на глазах смотрел вперед. Причем выглядел он и правда потеряно, будто бы телом он уже был мертв, но душа в нем металась и рвалась наружу. - Пошли, нам нужно поговорить, - шепнул Ленц, поцеловав Джеймса в голову и смахивая рукой с его волос снег. - Не убивай себя, Джим.

И Джеймс послушно пошел за ним, хотя он даже не слышал, что именно говорил ему Ленц. В его голове не звучал даже голос Эвана. Там было пусто и тихо. Так же, как и раньше.

Джеймс снова остался один.

***

Просто бывает так, что внутри рушатся замки.

Сколько бы их ни было.

Все и разом.

Одновременно.

Рушатся вниз с диким звоном, а их обломки ранят потом органы и кости. И все тело начинает ломить, выворачивая наизнанку. Да, бывает так, что от эмоционального состояния страдает и физическое. Многим известно, что такое, когда все надежды и мечты разом рушатся, как вот эти вот замки, сметая на пути все прочие мысли, здравый смысл и трезвые, обдуманные поступки. Все это разом летит к чертям, когда эти замки, что подпирали все эти годы твое эмоциональное состояние, разом рушатся, разбиваясь о прочные кости.

Солнце все не выглядывало, и снег все не таял. Такое ощущение, что зима, попрощавшись, снова вернулась семнадцатого февраля, тогда, когда впервые за февраль выпал снег. В ту самую ужасную ночь. Но… была ли она настолько ужасней остальных прошедших дней?

Поместье Делайтов снова стало тихим и спокойным убежищем, прячущимся за густыми деревьями, сквозь которые редко пробиралось солнце. Издалека можно было подумать, что в поместье никто не живет, пусть и выглядел дом тепло и дружелюбно, атмосфера вокруг него была какой-то слишком пустой, и казалось, что даже пахло стариной. Только вечером в нескольких окнах загорался свет, который чуть-чуть освещал темную улицу. Ночи здесь были до мурашек темными. В Дейтоне никогда не было поместий больше и шикарней, чем поместье брата и сестры Делайт, родители которых давно уже уехали в другую страну продолжать бизнес там. После отъезда юной наследницы Делайт перестал устраивать приемы, но ходили слухи, что он часто появлялся на чужих приемах с неким блондином, знатным своей плохой репутацией и проблемной психикой. Поползли слухи, но слухи - такое явление, которое исчезает так же быстро, как и начинается. У Джеймса никогда не было больной психики, просто только одному Ленцу было известно, что за кучей всех этих сарказмов и иронии скрывается очень ранимое и живое существо, которому нужен контроль и которое не знает, что делать со своей жизнью. И Джеймс Кортвуд явно не был каким-то плохим и ужасным человеком, который все делает наперекор отцу, чтобы отомстить ему за смерть матери или за то, что он бросил его одного расти в поместье среди слуг и прочей роскоши, которая ему была ничуть не нужна. Джеймс всегда был эгоистом и всегда жил только для себя, потому что никому другому его жизнь и не нужна была. Каким бы он богатым и красивым ни был. Он никому не был нужен так, как нужен был этому парню, которому он спас жизнь и в которого в итоге влюбился. Джеймс всегда был очень самонадеянным, потому что ни на кого другого ему надеяться и нельзя было, и Джеймс вовсе не был психом, как его мать, ему просто передалась ее странность и способность иногда «уходить от мира в себя», слишком большая подверженность зависимости от мыслей. Но Джеймс никогда не был плохим и желающим задеть каждого человека, что с ним говорит. Это было известно только Ленцу Делайту, и ему пора было поделиться этим с кое-кем еще.

Задний двор поместья Ленца ничем не отличался от переднего, разве что здесь не было каменного и давно не работающего фонтана, который Ленц просто терпеть не мог, но он нравился Лили, поэтому он его не сносил. Задний двор Ленца был большим и белым. Снежная поляна, сквозь которую нельзя было увидеть землю или хоть одну сухую травиночку. Спереди, сзади и справа были деревья, целая роща деревьев, голых, без единого листочка. На голых ветках блестел иней, а если посмотреть сквозь них, то можно увидеть только темноту, ведь этот лес был, казалось, бесконечным и тянулся от Дейтона до самого Йорка. Казалось, именно этот лес заканчивался в Дарк Холлоу у поместья Джеймса. Ленц любил об этом думать, потому что это значило, что между их домами есть какая-то связь.