Джеймс стоял посреди этой снежной поляны и смотрел вперед, иногда отрывая глаза от снега и переводя их вправо или влево, будто осматривая местность. Куртка, накинутая на его плечи, была не застегнута, да и ему самому не было холодно, даже учитывая то, что он и правда заболел. Возможно, Ленц был прав, и лежать полуголым на снегу было слишком. Похоже, вакцина действительно дала трещину, и болезни стали одолевать Джеймса. К тому же он так и не перестал курить и стал выкуривать еще больше. Все эти дни Джеймсу казалось, что он вовсе не жил, а выживал в этом доме. Никто так и не уехал, а Джеймсу необходимо было побыть одному. Но его никто не оставлял в покое, особенно тогда, когда Джеймс случайно поранился, а все подумали, что он попытался вскрыться. Нет, Джеймс не пытался покончить с собой, ему сил бы не хватило что-то с собой сделать. Он только и мог, что просить забрать его отсюда, но в последнее время просьбы эти прекратились.

Он вообще з.а.м.о.л.ч.а.л.

И вот так вот ни с кем не разговаривая, иногда выходя из своей комнаты и спускаясь вниз к другим, он и жил, хотя… разве такое назовешь жизнью? Жил кто угодно, но только не он. Внутри дома было еще хуже, чем снаружи. Снаружи хотя бы хватало воздуха и было ощущение того, что его никто и никуда не запирает. Но на улицу он редко выходил, он вообще редко вставал и что-то делал. Здравый смысл предлагал ему вернуться в школу, но… какая может быть учеба сейчас? Еще многое предстояло сделать, много слез выплакать, многое так и не сказанное сказать… какая школа? Школа сейчас была таким мелким по сравнению со всем тем, что происходило. Джеймс внезапно почувствовал себя выше всего этого, умнее всех тех, кто там учится. Он будто прошел школу жизни, и обычная школа ему была ни к чему. Как и тем, кто остался в поместье Делайтов, бросив работу. Только Роуз иногда отлучался и, как Джеймсу казалось, спасался где-то за пределами этого дома.

Почему сейчас всем было не до разговоров, Джеймс понимал, но ему в глубине души хотелось с кем-то поговорить. Поговорить о многом, но в то же время ни о чем. С тем, кто бы выслушал, не осудил и в конце понимающе кивнул. С тем, кто вряд ли стал бы заумно отвечать ему, пытаясь успокоить. Но таким человеком был не Ленц. Странно, но им был даже не Эван, ведь это было уже невозможно. Джеймсу хотелось поговорить с несуществующим человеком, он сам понимал, что его нет, и от этого становилось только хуже. Но он хотя бы понимал, что еще живет, а не сошел с ума и не ушел в себя, запершись там. Потому что было хуже. Там уже точно не было Эвана и мыслей о нем, там были только мысли о жизни, пустоте, несправедливости, а еще и куча вопросов, на которые предстояло ответить.

Ранки на нижних веках никуда не исчезали, а глаза практически болели от слез. Но нет, Джеймс больше не рыдал, как в тот раз, просто слезы всегда стояли у него в глазах, так и не скатываясь с них. Поэтому они всегда были блестящими, усталыми и ярко-голубыми. А еще очень напоминали глаза Эвана в те дни после операции. Такие же прикрытые и маленькие, замученные. Снег медленно кружил в воздухе и падал Джеймсу на плечи и волосы. Ветра не было, было достаточно тепло и тихо. Очень тихо. Слишком тихо для того, чтобы отвлечься от мыслей. Джеймс попытался сосредоточиться на местности, смотря по сторонам и приглядываясь, что-то представляя, морщась, жмурясь и стискивая зубы, громко вздыхая, лишь бы не позволить горячим слезам обжечь лицо.

- Что ты делаешь? - услышал Джеймс голос позади себя. Голос совершенно не насторожил его, он только открыл глаза и снова посмотрел перед собой, смаргивая противную пелену слез и громко набирая в легкие воздуха. Джеймс даже не задумался, услышав голос, хотя раньше он бы здорово насторожился, а сердце в груди встало. Наверное, Джеймс был слишком опустошен, чтобы чего-то бояться, тем более какого-то голоса. Голоса из прошлого.

- Ищу место для… - Джеймс подавился словами, издав какой-то звук, напоминающий то ли жалобный вздох, то ли приглушенный писк. Слезы снова обожгли глаза, а грудную клетку сдавило, не пропуская слова дальше горла.- Могилы… - еле выдавил из себя он, поднеся руку к лицу и снова шершавым рукавом растирая глаза, делая эти ранки более заметными.

- Вот оно как…- тихо произнес голос, хмыкнув. У Джеймса внутри что-то резко сжалось, похоже, это было сердце, которое будто бы зажали в руке, а оно продолжало пульсировать и толкать кровь по венам.

- Я знаю… чего ты хочешь, - произнес Джеймс, быстро обернувшись, отчего в голове это движение быстро отдалось болью. Он столкнулся взглядом с глазами отца и быстро, но судорожно вздохнул. - Я знаю, что ты очень зол, знаю, что ты хочешь устроить мне длинный разговор и промывку мозгов, - Оливер Кортвуд внимательно посмотрел на своего сына, а затем стал медленно подходить к нему, смотря прямо в глаза. Джеймс замолк, подавившись воздухом, но с места не сдвинулся, он слишком устал, чтобы бояться еще и отца. - Не знаю, может, ты хочешь еще и ударить меня, наказать, привезти обратно, напугать лишением наследства, ведь ты столько месяцев меня искал, я сорвал твой проект, я своровал у вас эксперимент, я устроил полный хаос, и меня теперь все ненавидят… Я знаю, чего ты хочешь, только… - Джеймс почувствовал, как по щеке все-таки прокатилась горячая слеза, и сжал дрожащие губы на мгновение. - Только не сейчас… не сегодня, не в ближайшую неделю или месяц. Давай не сейчас, я слишком устал, слишком много случилось того, чего не должно было случиться, я не смогу разговаривать с тобой или слушать тебя, я… - Джеймс не договорил, глядя в грудь отца, который, остановившись прямо перед ним, поднял руки и обхватил ими Джеймса, чуть склонив голову. Он обнял сына так крепко, как никогда еще не обнимал. По крайней мере, Джеймс не помнил, чтобы его когда-нибудь он так обнимал. Джеймс сначала глубоко в душе удивился, но потом просто закрыл глаза и громко выдохнул, всхлипнув.

Оливер Кортвуд, перед тем как встретиться с сыном, провел несколько часов, разговаривая с Ленцом Делайтом. Что он чувствовал, когда Ленц позвонил ему и сказал, что Джеймс все это время был тут? Нет, не злость. Облегчение. Его сын все время был у Делайта в поместье, он жив, здоров, и все в порядке. Его в последнюю очередь волновало, что стало с его проектом. Но, когда он приехал, внутри поселилось какое-то чувство злости и желание отчитать сына или наказать его. И он бы сделал это, если бы не Ленц, который рассказал ему абсолютно все, все то, что произошло. У Кортвуда было такое ощущение, что он прочитал книгу или посмотрел фильм. Разве такое бывает в жизни? Но это случилось с его сыном, значит, да. А по ходу рассказа Оливер много раз чувствовал себя ужасно и даже оскорблено, особенно тогда, когда Ленц рассказал про Блэквуда и про то, что он хотел сделать с Джеймсом. Ему даже стало стыдно за то, что он пожалел его, узнав о его самоубийстве. Сначала он не поверил и до сих пор не верил бы, если бы сам лично не видел его труп, болтающийся в петле на шее в этой маленькой гостиной, где он пытался пристать к Джеймсу. Так этому ублюдку и нужно, Оливер бы точно не допустил, чтобы он после этого ходил по земле абсолютно целым и невредимым.

Увидев Веронику, сына Ганса и Эдриана, он почему-то не удивился. Уж слишком резко они все пропали и слишком настойчиво Эрик не брал трубу. Но у него не было злости или обиды на Ленца, который не признался Кортвуду, что его сын был здесь, укрывая его и этот «проект». Он понял его, так поступил бы любой, кто дорожит Джеймсом. И Оливер только сейчас понял, от чего именно так упорно сбегал Джеймс и почему так не хотел быть пойманным. И у него впервые проснулось что-то теплое к сыну вместо осуждения и злости.

- Джеймс, ты слишком долго обо всем этом думаешь, - вдруг подал голос отец, прижимая сына к себе и дотрагиваясь щекой до его волос.

- Как не думать?.. Это… это конец, - Джеймс сошел на шепот, громко всхлипнув и зажмурившись, решив поддаться объятиям отца, хотя он и не очень понимал, что вдруг на него нашло. Неужели Оливер понял Джеймса, неужели он понял, что и его сын может любить и быть хорошим, как и остальные дети?