- Так, значит, - уже спокойнее и немного разочарованно начал Джеймс,- вы держите его здесь для того, чтобы узнать, как лечатся ангедония, психические отклонения и прочее… Ведь так? - добавил он, заметив странную реакцию на лице отца.

- Нет, Джеймс, он здесь не за этим. Мы практикуем совсем другое. То, для чего он совершенно подходит. И наличие у него этих болезней позволяет нам это делать. Помнишь, я тебе рассказывал про пациентов 2 отделения? - Джеймс коротко кивнул, внезапно почувствовав резкое желание закурить.- Он такой же. Он ничего не чувствует, его не интересует то, что с ним происходит. В обычной среде он бы давно сделал что-нибудь с собой. Он непригоден для жизни вообще. Здесь он нужнее, и он почти всю свою жизнь здесь провел. У нас есть все разрешения…

- Весело,- тихо протянул Джеймс, запустив руку в свои белые волосы.- Нет, круто ты все провернул, отец. А давай я буду твоим личным поставщиком? Я поеду во все центры для детей с отстающим развитием и привезу их тебе сюда. И делай с ними, что хочешь, хоть скрещивай с бегемотами. Ведь им все равно?

- Я прекрасно знаю, Джеймс, что тебе все равно на эти отклонения и на эту «несправедливость», я знаю, что тебе лишь бы сделать так, чтобы у меня что-то не получалось, верно? - Джеймс поднял на него глаза и поджал губы.- Я знаю тебя, Джим. Ты законченный эгоист, тебе все равно. Но спешу разочаровывать: у меня есть абсолютно все права на это. Его невозможно вылечить, и он идеально переносит все то, что мы делаем, так что.

- И какие у вас планы, мистер садист? Вольешь в него хлороводород и будешь наблюдать, через сколько часов у него из глаз польется кровь?- сладким голосом прошептал Джеймс, засовывая руки в карманы джинсов.

Оливер усмехнулся и покачал головой. Иногда сын просто вгонял его в такое состояние, что нечего было отвечать. Он был диким, был неуправляем. Но его мысли были гениальны, поэтому он так хотел, чтобы Джеймс работал здесь. У него бы идеально получалось, с его-то мозгами и мышлением.

- Нет, Джеймс, я не могу тебе сказать. Это конфиденциальная информация. Я не могу разглашать. Даже тебе. В первую очередь тебе,- уточнил Оливер, немного улыбнувшись.- Вообще, я очень устал, Джеймс. Завтра безумно важный день: мы собираемся сделать то, к чему готовились два года, так что, пожалуйста, уйди и дай мне подготовиться.

- Это он, да?- издевательски прошипел Джеймс, сощурив глаза.- Сегодня вся больница говорила о завтрашнем дне и о том, что все надеются, что все получится. Ты проводишь операцию ему?

- С чего ты это взял?- непонимающе спросил отец, глядя на Джеймса.

- Ты держишь его карточку в руке,- Оливер опустил взгляд на бумажку, на которой был написан номер кабинета и отделения, и положил ее на стол.- Как его зовут хоть?

- У нас нет здесь имен, ты же знаешь это. Он - проект 08139.

- М-м-м,- протянул Джеймс, разворачиваясь,- надеюсь, он завтра умрет, потому что лучше умереть, чем загреметь в такое место, как это,- будто выплюнул, сказал он и вышел за дверь, громко хлопнув ею.

Оливер тяжело вздохнул и потер лоб рукой. Он явно не хотел, чтобы сын узнал обо всем этом, потому что знал, что Джеймс не в восторге от всего этого, его все это давно раздражает. А это было серьезным поводом, чтобы подцепить отца и обвинить в несправедливости и беззаконии. Оливер и сам понимал, что это, может, где-то и слишком. Но мысли о том, какой прогресс это даст в будущем в развитии новых возможностей, не давали ему покоя и затмевали все. Абсолютно все. Ведь все гении - психопаты. А он и Джордж Ганс, директор лаборатории, - самые настоящие гении. Ведь придумать то, что придумали и вывели они, не удавалось никому. Кортвуд молился об одном - чтобы все прошло как-никак лучше, иначе конец всем его планам. Много раз Оливер признавался сам себе, что все его труды, все усилия направлены именно на него. На проект 08139.

Джеймсу как будто было мало воздуху. Он стоял на балконе своей комнаты и выкуривал одну сигарету за другой. Злость перед смиренностью переполняла его. Будь кто-нибудь рядом, он бы избил его и оставил умирать, потому что долго хранить в себе все то, что заставлял его чувствовать отец, было невозможно. Хотелось собраться и уехать прямо сейчас. В час ночи. Уехать даже не домой, а куда-нибудь подальше, чтобы не нашел, потому что охрана, работавшая здесь, найдет кого угодно. Джеймс выпустил белый дым изо рта и закрыл глаза, вдыхая в себя ночной воздух. Территория была хорошо освещена, поэтому ночной тьмою насладиться было почти не возможно, и это тоже раздражало. Как в тюрьме.

У него в голове крутилось одно: что он еще может сделать, чтобы этот ажиотаж вокруг больницы прекратился? У него даже возникла мысль все-таки принять предложение отца, стать заместителем директора, дождаться, пока Эрик станет директором, убить его и распустить всех пациентов, превратив лабораторию в торговый центр. И все это не потому, что «несправедливо», а потому, что он взбесится, когда узнает. Будет вне себя, откажется от сына, буде крушить все, что на пути, глядя в лицо улыбающемуся Джеймсу. От одной мысли об этом у Джеймса появлялась такая редкая для его лица улыбка, больше походившая на ухмылку, и его лицо становилось таким, какое бывает у маньяков или психопатов.

Он понял по словам отца, что эта операция, которая должна была пройти завтра, была для него и для всех очень важна. И это не давало ему покоя. Как отцу все так сходит с рук? Что они хотели сделать и к чему он так готовился? Черт возьми, Джеймс вспоминал, что отец всегда был готов поделиться планами по поводу пациентов, а теперь он тщательно все скрывал, и это льстило Джеймсу. Значит, он видел в нем преграду. Ведь Джеймс никогда не подписывал никаких бумаг о неразглашении и вообще не давал никаких клятв. Значит, все, что он здесь видит и слышит, он легко может вынести с собой. Вот только рассказывать было некому, да и никого это не волновало так, как его.

Джеймс выкинул окурок вниз и вышел из балкона обратно, в теплую комнату. Этот холод на улице его совсем не радовал. Он не любил зиму. Он ненавидел Рождество, потому что всегда праздновал его здесь. И сейчас, когда до Рождества оставалось три недели, его стало это угнетать. Он ненавидел это ощущение, будто он в клетке. Он дикий, и его нельзя так просто запихнуть в клетку. Как когда-то пытался сделать Ленц. Он прекрасно знал, какой Джеймс, и все равно пытался. Джеймс прислонился к стене и подпер голову рукой. Он подумал о том, что если бы у них ничего не произошло, то сейчас можно было бы запросто уехать к нему. Он бы забрал и оставил у себя. И отец бы ничего не сделал, потому что Ленца он уважал, пусть сначала он отнесся к их отношениям, как к глупости и очередной прихоти сына. У них все было отлично, ведь он много времени проводил у него, и ему не приходилось торчать целыми днями дома, в поместье. Пусть с Ленцом ему не было так уж и весело, но это веселье ему и не нужно было. Главное, что Джеймса абсолютно не раздражало его присутствие. И секс у них был потрясающий, почти каждую ночь. От одних мыслей об этом Джеймсу становилось жарко, и он понял, что у него два выхода: либо на балкон, либо в коридор. И он вышел в коридор, ему надо было отвлечься, хотя он понимал, что отвлечься ему не удастся. Его мысли постоянно сменяли друг друга и становились все тяжелее и непонятнее ему самому.

Джеймс пошел прямо по коридору до тупика. В самом конце была комната Вероники. Она не спала. Он знал, что она не спала. Она как будто специально ложилась позже всех, а потом утром мучилась. Он редко приходил к ней ночью, но, когда он это делал, все время думал, что сейчас застанет ее с Эриком. Но она всегда была одна. Было неинтересно. Джеймс постучал в дверь и покосился вправо, откуда из соседней двери вышла Литоша с бумагами в руках и, презрительно окинув Джеймса взглядом, застучала каблуками по коридору к лестнице. Джеймс все больше убеждался: это место никогда не спит.

- Джеймс?- Вероника стояла в своем желтом махровом халате, волосы ее были распущены, но макияж был не до конца смыт, похоже, глаза она так и не трогала.