— Может, нам заключить фиктивный брак, чтобы ты могла получить гражданство?

Её сердце споткнулось. — О, да. Я думаю, пришло время перейти на следующий уровень притворства.

— Итак, — он постучал пальцем по своему телефону, — я просто набираю в гугле "мертвая лошадь", плюс название любого фильма, который покажется тебе хорошим.

— Это то, что я обычно делаю. — Она прошла через всю комнату, пока не оказалась рядом с ним. — Что у тебя есть?

— Этот о профессоре лингвистики, которого попросили помочь расшифровать инопланетный…

Он поднял взгляд от своего телефона и тут же замолчал. Его рот открылся и тут же закрылся, а глаза бегали от её бедер, к ногам, к гольфам с единорогом и быстро возвращались к её лицу. Нет, не к лицу: к точке над её плечом. Он прочистил горло, прежде чем сказать: — Рад, что… подошло. — Он снова посмотрел на свой телефон. Его хватка на пульте усилилась.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду свою футболку.

— О, да. — Она усмехнулась. — Как раз мой размер, верно? — Она была настолько велика, что закрывала практически столько же кожи, сколько и платье, но была мягкой и удобной, как старый ботинок. — Может быть, я не буду её возвращать.

— Она в твоём распоряжении.

Она покачивалась на пятках и думала, не будет ли ничего страшного, если она сейчас сядет рядом с ним. Это было удобнее, так как они должны были вместе выбрать фильм.

— Я действительно могу спать в неё на этой неделе?

— Конечно. Всё равно завтра меня уже не будет.

— О. — Она знала это, конечно же. Она знала, когда он впервые сказал ей об этом, пару недель назад; она знала сегодня утром, когда садилась на самолет в Сан-Франциско, и она знала всего несколько часов назад, когда использовала эту точную информацию, чтобы успокоить себя, что, каким бы неловким и напряженным ни было её пребывание с Адамом, оно, по крайней мере, будет недолгим. Вот только сейчас ей не было неловко. И это не было стрессом. Не так сильно, как мысль о разлуке с ним на несколько дней. Быть здесь, в любом месте, без него. — Насколько велик твой чемодан?

— Хм?

— Можно мне пойти с тобой?

Он смотрел на неё, всё ещё улыбаясь, но, должно быть, заметил что-то в её глазах, за шуткой и попыткой юмора. Что-то уязвимое и умоляющее, что она не смогла должным образом похоронить в себе.

— Оливия. — Он бросил телефон и пульт на кровать. — Не позволяй им.

Она только наклонила голову. Она не собиралась снова плакать. В этом не было смысла. Она не была такой — хрупким, беззащитным существом, которое сомневалось в себе на каждом шагу. По крайней мере, раньше она такой не была. Боже, она ненавидела Тома Бентона.

— Позволить им?

— Не позволяй им испортить тебе эту конференцию. Или науку. Или заставить тебя меньше гордиться своими достижениями.

Она посмотрела вниз, изучая желтый цвет носков, когда зарылась пальцами ног в мягкий ковер. А затем снова подняла глаза на него.

— Знаешь, что действительно печально?

Он покачал головой, и Оливия продолжила.

— На мгновение, во время доклада… я действительно наслаждалась собой. Я была в панике. Я была близка к рвоте, это точно. Но пока я говорила с этой огромной группой людей о своей работе, о своих гипотезах и идеях, объясняла свои рассуждения, пробы и ошибки, и почему то, что я исследую, так важно, я… Я чувствовала себя уверенно. Я чувствовала себя хорошо. Всё это казалось правильным и веселым. Как и должно быть в науке, когда ты делишься ею. — Она обхватила себя руками. — Как будто я могла бы стать академиком, в будущем. Настоящим. И, возможно, что-то изменить.

Он кивнул, как будто точно знал, что она имела в виду. — Я бы хотел быть там, Оливия.

Она могла сказать, что он действительно жалеет. Что он сожалеет о том, что не был с ней. Но даже Адам — неукротимый, решительный, вечно компетентный Адам — не мог находиться в двух местах одновременно, и факт оставался фактом: он не видел её доклада.

Я понятия не имею, достаточно ли ты хороша, но это не то, о чем ты должна себя спрашивать. Важно то, достаточно ли хороша твоя причина для работы в академии. Именно это он сказал ей много лет назад в ванной. То, что она повторяла себе в течение многих лет всякий раз, когда упиралась в стену. Но что, если он всё это время ошибался? Что, если существует такая вещь, как "достаточно хорошо"? Что, если именно это имеет наибольшее значение?

— Что, если это правда? Что, если я действительно посредственность?

Долгое время он ничего не отвечал. Он просто смотрел, в его выражении лица был намек на разочарование, губы были задумчивы. А потом, негромко и ровно, он сказал: — Когда я был на втором курсе аспирантуры, мой наставник сказал мне, что я неудачник, который никогда ничего не добьется.

— Что? — Чего бы она ни ожидала, это было не то. — Почему?

— Из-за неправильного дизайна праймера. Но это был не первый и не последний раз. И это была не самая банальная причина, по которой он меня ругал. Иногда он публично унижал своих выпускников без всякой причины. Но тот конкретный случай запомнился мне, потому что я помню, что подумал… — он сглотнул, и его горло сжалось. — Я помню, что был уверен, что он прав. Что я никогда ничего не добьюсь.

— Но ты… Публиковал статьи в "Ланцете". Имеешь стаж работы и миллионы долларов в виде грантов на исследования. Выступал с основным докладом на крупной конференции. Оливия даже не была уверена, о чем говорить, поэтому она остановилась на: — Ты был стипендиатом Мак Артура.

— Я был. — Он выдохнул смех. — А за пять лет до получения гранта Мак Артура, на втором курсе аспирантуры, я потратил целую неделю на подготовку заявлений в юридическую школу, потому что был уверен, что никогда не стану ученым.

— Подожди… так то, что сказал Холден, было правдой? — Она не могла в это поверить. — Почему именно юридическая школа?

Он пожал плечами. — Моим родителям бы это понравилось. И если я не мог быть ученым, мне было всё равно, кем я стану.

— Что же тебя остановило?

Он вздохнул. — Холден. И Том.

— Том, — повторила она. Её желудок скрутило, свинцовый.

— Я бы бросил свою докторскую программу, если бы не они. Наш наставник был известен в этой области как садист. Как и я, полагаю. — Его рот скривился в горькой улыбке. — Я знал о его репутации еще до того, как начал защищать докторскую диссертацию. Дело в том, что он также был гениальным. Самым лучшим. И я думал… Я думал, что смогу выдержать всё, что он на меня вывалит, и что это будет того стоить. Я думал, что это будет вопросом жертв, дисциплины и тяжелой работы. — В голосе Адама чувствовалось напряжение, как будто эта тема была не той, которую он привык обсуждать.

Оливия старалась быть мягкой, когда спросила: — А это не так?

Он покачал головой. — В некотором смысле наоборот.

— Противоположность дисциплине и упорному труду?

— Мы много работали, это нормально. Но дисциплина… дисциплина предполагала бы конкретно сформулированные ожидания. Идеальные нормы поведения определены, и неспособность их придерживаться решается продуктивным способом. По крайней мере, я так думал. Я и сейчас так думаю. Ты сказала, что я жесток с выпускниками, и, возможно, ты права…

— Адам, я…

— Но я стараюсь ставить перед ними цели и помогать им их достигать. Если я понимаю, что они не делают того, о чем мы обоюдно договорились, я говорю им, что не так и что они должны изменить. Я не нянчусь с ними, не скрываю критику за похвалами, я не верю в эту чушь с обратной связью, и, если они находят меня пугающим или отталкивающим из-за этого, пусть будет так, — он сделал глубокий вдох. — Но я также никогда не делаю это ради них. Речь всегда идет о работе. Иногда она хорошо сделана, иногда нет, а если нет… работу можно переделать. Её можно улучшить. Я не хочу, чтобы они связывали свою самооценку с тем, что они производят. — Он сделал паузу и выглядел — нет, он ощущался далеким. Как будто это были вещи, о которых он много думал, как будто он хотел этого для своих студентов. — Я ненавижу, как самовлюбленно всё это звучит, но наука — это серьезный бизнес, и… это мой долг как ученого, я считаю.