— Я. . — Внезапно воздух в гостиничном номере стал холодным. Это я сказала ему, подумала она, чувствуя, как у неё сводит живот. Я та, кто неоднократно говорила ему, что он ужасен и враждебен, и что все его студенты ненавидят его. — А ваш наставник нет?

— Я никогда не понимал, о чем он думал. Что я знаю сейчас, спустя годы, так это то, что он был жестоким. При нем произошло много ужасных вещей — ученым не давали признания за их идеи или авторство работ, которые они заслуживали. Людей публично унижали за ошибки, которые были бы нормальными для опытных исследователей, не говоря уже о стажерах. Ожидания были звездными, но никогда не были полностью определены. Невозможные сроки устанавливались произвольно, ни с того ни с сего, и выпускников наказывали за их несоблюдение. Аспирантам постоянно поручали одни и те же задания, а затем ставили их друг против друга и просили посоревноваться, чтобы позабавить моего наставника. Однажды он поставил Холдена и меня в один исследовательский проект и сказал нам, что тот, кто первым получит результаты, достойные публикации, получит финансирование на следующий семестр.

Она попыталась представить, как бы она себя чувствовала, если бы доктор Аслан открыто пропагандировала конкурентную среду между Оливией и её коллегами. Но нет — Адам и Холден были близкими друзьями всю свою жизнь, так что ситуация была несопоставима. Это было бы всё равно, что, если бы ей сказали, что для получения зарплаты в следующем семестре Оливия должна превзойти Анх. — Что ты сделал?

Он провел рукой по волосам, и прядь упала ему на лоб. — Мы объединились в пару. Мы решили, что у нас взаимодополняющие навыки — специалист по фармакологии может добиться большего с помощью вычислительного биолога, и наоборот. И мы оказались правы. Мы провели действительно хорошее исследование. Это было утомительно, но в то же время радостно — не спать часами, чтобы понять, как исправить наши протоколы. Знать, что мы были первыми, кто что-то открыл. — На мгновение показалось, что он наслаждается воспоминаниями. Но затем он сжал губы, выпятив челюсть. — А в конце семестра, когда мы представили наши результаты нашему консультанту, он сказал нам, что мы оба останемся без финансирования, потому что, сотрудничая, мы не следовали его указаниям. Следующей весной мы преподавали шесть разделов "Введения в биологию" в неделю — помимо лабораторных работ. Мы с Холденом жили вместе. Клянусь, однажды я слышал, как он бормотал во сне "митохондрии — источник энергии клетки".

— Но… ты дал своему наставнику то, что он хотел.

Адам покачал головой. — Он хотел поиграть во власть. И в итоге он её получил: он наказал нас за то, что мы не плясали под его дудку, и опубликовал результаты, которые мы ему принесли, не признавая нашей роли в их получении.

— Я… — Её пальцы вцепились в свободную ткань одолженной футболки. — Адам, мне очень жаль, что я сравнивала тебя с ним. Я не хотела…

— Всё в порядке. — Он улыбнулся ей, натянуто, но ободряюще.

Но это ни так. Да, Адам мог быть прямолинейным, болезненно прямолинейным. Упрямым, грубым и бескомпромиссным. Не всегда добрым, но никогда не коварным или злобным. Совсем наоборот: он был честен до мелочей и требовал от других той же дисциплины, которую четко соблюдал сам. Как бы ни жаловались его выпускники на его жесткие отзывы или долгие часы работы в лаборатории, все они признавали, что он был практичным наставником, но не микроменеджером. Большинство из них окончили университет с несколькими публикациями и перешли на отличную научную работу.

— Ты не знала.

— И всё же, я… — Она прикусила губу, чувствуя себя виноватой. Чувствовала себя побежденной. Чувствовала злость на наставника Адама и на Тома за то, что они относятся к академии как к своей личной игровой площадке. На себя, за то, что не знала, что с этим делать. — Почему никто не сообщил о нем?

Он ненадолго закрыл глаза. — Потому что он был в шорт-листе Нобелевской премии. Дважды. Потому что у него были влиятельные друзья в высших кругах, и мы думали, что нам никто не поверит. Потому что он мог сделать или сломать карьеру. Потому что мы чувствовали, что не существует реальной системы, чтобы попросить о помощи. — Его челюсть сжалась, и он больше не смотрел на неё. Это было так нереально — мысль о том, что Адам Карлсен чувствует себя бессильным. И всё же его глаза рассказали другую историю. — Мы были напуганы, и, вероятно, где-то в глубине души мы были убеждены, что мы подписались на это и заслужили это. Что мы были неудачниками, которые никогда ничего не добьются.

Её сердце болело за него. За себя. — Мне очень, очень жаль.

Он снова покачал головой, и выражение его лица немного прояснилось. — Когда он сказал мне, что я неудачник, я подумал, что он прав. Из-за этого я был готов отказаться от единственного, что мне было дорого. А Том и Холден — у них, конечно, были свои проблемы с нашим наставником. У всех были. Но они помогли мне. По какой-то причине мой наставник всегда знал, когда с моей учебой происходило что-то неладное, а Том часто выступал посредником между нами. Он брал на себя много дерьма, чтобы мне не пришлось это делать. Он был любимчиком моего наставника и вмешивался, чтобы лаборатория не была похожа на зону боевых действий.

Адам говорил о Томе так, будто он герой, и её тошнило, но она молчала. Речь шла не о ней.

— А Холден… Холден украл мои заявления в юридическую школу и сделал из них бумажные самолетики. Он был достаточно отстранен от того, что со мной происходило, чтобы помочь мне взглянуть на вещи объективно. Так же, как я отстранен от того, что произошло с тобой сегодня. — Его глаза были устремлены на неё. В них был свет, которого она не понимала. — Ты не посредственность, Оливия. Тебя пригласили выступить не потому, что люди думают, что ты моя девушка — такого не бывает, поскольку тезисы SBD проходят через процесс слепого рецензирования. Я знаю, потому что в прошлом меня привлекали к их рассмотрению. И работа, которую ты представила, важна, тщательна и блестяща. — Он глубоко вздохнул. Его плечи поднимались и опускались в такт биению её сердца. — Я бы хотел, чтобы ты увидела себя такой, какой я вижу тебя.

Может, дело в словах, а может в тоне. Может быть, дело в том, как он только что рассказал ей что-то о себе, или в том, как он взял её за руку и спас от страданий. Ее рыцарь в черных доспехах. Может быть, ничего из этого не было, может быть, это было всё, может быть, это всегда должно было случиться. Тем не менее — это не имело значения. Внезапно стало неважно, почему и как. После. Всё, что волновало Оливию, было то, что она хотела прямо сейчас, и этого казалось достаточно, чтобы всё уладилось.

Всё было так медленно: шаг вперед, который она сделала, чтобы встать между его коленями, подъем её руки к его лицу, то, как её пальцы обхватили его челюсть. Медленно настолько, что он мог бы остановить её, мог бы отстраниться, мог бы что-то сказать — но не сказал. Он просто смотрел на неё, его глаза были ясными и жидко-карими, и сердце Оливии одновременно подпрыгнуло и успокоилось, когда он наклонил голову и прильнул к её ладони.

Её не удивило, насколько мягкой была его кожа под ночной щетиной, насколько теплее, чем её. И когда она наклонилась, будучи выше его, форма его губ под её губами была как старая песня, знакомая и легкая. В конце концов, это был не первый их поцелуй. Хотя он был другим. Спокойный, неуверенный и драгоценный, рука Адама лежала на её талии, когда он наклонил к ней подбородок, нетерпеливый и настойчивый, словно это было то, о чем он думал — словно он тоже этого хотел. Это был не первый их поцелуй, но это был первый поцелуй, который принадлежал им, и Оливия долго наслаждалась им. Текстурой, запахом, близостью. Легкая заминка в дыхании Адама, странные паузы, то, как их губы должны были немного поработать, прежде чем найти правильные углы и какую-то координацию.

Видишь? Она хотела сказать торжествующе. Кому, она не знала. Видишь? Так всегда должно было быть. Оливия ухмыльнулась в его губы. И Адам…