— Ты уже делал это раньше.

Он растерянно моргнул, зрачки стали большими и темными. — Что?

— В ту ночь, когда я поцеловала тебя в коридоре. Ты делал это и в ту ночь.

— Что я делал?

— Ты прикасался ко мне. Тут. — Её рука скользнула к ребрам, чтобы накрыть его руку через хлопок.

Он посмотрел на неё сквозь темные ресницы и начал поднимать уголок её футболки, вверх по бедрам и под бедрами, пока он не остановился прямо под её грудью. Он наклонился к ней, прижавшись губами к самой нижней части её ребер. Оливия задохнулась. И опять, когда он нежно укусил её, а затем лизнул то же самое место.

— Здесь? — спросил он. Она почувствовала легкое головокружение. Это могло быть связано с тем, как близко он находился, или с жарой в комнате. Или от того, что она была почти голая, стоя перед ним в одних трусиках и гольфах. — Оливия. — Его рот поднялся вверх меньше чем на дюйм, зубы прикоснулись к коже и кости. — Здесь? — Она не думала, что может так быстро намокнуть. Или вообще. Но опять же, в последние несколько лет она мало думала о сексе.

— Будь внимательна, дорогая. — Он посасывал нижнюю часть её груди. Ей пришлось держаться за его плечи, иначе её колени подкосились бы. — Здесь?

— Я. . — Потребовалось мгновение, чтобы сосредоточиться, но она кивнула. — Может быть. Да, там. Это был… это был хороший поцелуй. — Её глаза закрылись, и она даже не сопротивлялась, когда он полностью снял с неё футболку. Она была его, в конце концов. И то, как он изучал её, не вызывало у неё никакого стеснения. — Ты помнишь это?

Теперь он был растерянным. Он смотрел на её грудь, как на нечто впечатляющее, его губы были приоткрыты, а дыхание быстрым и поверхностным. — Помню что?

— Наш первый поцелуй.

Он не ответил. Вместо этого он осмотрел её с головы до ног, глаза остекленели, и сказал: — Я хочу держать тебя в этом номере неделю. — Его рука поднялась и коснулась её груди, не совсем нежно. На этой стороне слишком сильного воздействия, и Оливия почувствовала, как она сжимается вокруг ничего. — В течении года.

Он надавил рукой на её лопатки, заставляя её выгнуться навстречу ему, а затем закрыл рот её грудью, со всеми зубами и языком и чудесным, восхитительным всасыванием. Оливия заскулила, прижавшись к тыльной стороне своей ладони, потому что она не знала, не думала, что окажется такой чувствительной, но её соски были тугими, сырыми и почти болезненными, и если он ничего не сделает, она…

— Ты съедобна, Оливия.

Его ладонь прижалась к её позвоночнику, и Оливия еще немного выгнулась. Своего рода подношение. — Это, наверное, оскорбление, — выдохнула она с улыбкой, — учитывая, что ты любишь только пырей и брокколи… О.

Он мог вместить всю её грудь в свой рот. Всю. Он застонал в глубине горла, и стало ясно, что он с удовольствием проглотил бы её целиком. Оливия тоже должна прикоснуться к нему — ведь это она попросила об этом, а значит, она должна позаботиться о том, что быть с ней не было для него рутинной работой. Может быть, вернуть её руку туда, куда он тянул её раньше, и погладить? Он мог бы проинструктировать её, как ему нравится. Может быть, это было только на один раз, и они больше никогда не будут говорить об этом, но Оливия ничего не могла с собой поделать — она просто хотела, чтобы ему это понравилось. Чтобы она понравилась ему.

— Всё в порядке? — Должно быть, она слишком надолго задержалась в своей голове, потому что он смотрел на неё хмуро, его большой палец проводил взад-вперед по её бедренной кости. — Ты напряжена. — Его голос был напряженным. Он почти рассеянно прижимал к себе член, поглаживая и сжимая время от времени, когда его взгляд падал на твердые точки её сосков, когда она дрожала, когда она ерзала на ногах, чтобы потереть бедра друг о друга. — Мы не обязаны…

— Я хочу. Я сказала, что хочу.

Его горло дрогнуло. — Неважно, что ты сказала. Ты всегда можешь передумать.

— Не передумаю. — Судя по тому, как он смотрел на неё, Оливия была уверена, что он снова начнет протестовать. Но он просто прислонился лбом к её грудине, его дыхание было теплым на коже, которую он только что лизал, и позволил кончикам пальцев провести по резинке её трусиков, проникая под тонкий хлопок.

— Кажется, я передумал, — пробормотал он.

Она напряглась. — Я знаю, что ничего не делаю, но если ты скажешь мне, что тебе нравится, я смогу…

— В конце концов, моим любимым цветом должен быть зеленый.

Она выдохнула, когда его большой палец оказался между её ног, касаясь ткани, которая уже была темной и влажной. Она торопливо выдохнула, пока не осталось воздуха, смущение охватило её при мысли, что теперь он точно знает, как сильно она этого хотела — и от удовольствия, когда его палец, большой и грубый, провел по её шву.

Он определенно знал. Потому что он снова посмотрел на неё, с остекленевшими глазами и учащенным дыханием. — Черт, — тихо сказал он. — Оливия.

— Ты… — Во рту у неё было сухо, как в пустыне. — Ты хочешь, чтобы я их сняла?

— Нет. — Он покачал головой. — Пока нет.

— Но если мы…

Он зацепил пальцем резинку и сдвинул хлопок в сторону. Она блестела, набухшая и пухлая на её собственный взгляд, слишком рано, учитывая, что они почти ничего не делали. Слишком нетерпеливо. Это было неловко. — Прости. — Было два вида жара: тот, что сжимался внизу живота, и тот, что поднимался к щекам. Оливия едва могла их различить. — Я…

— Идеальна. — На самом деле он говорил не с ней. Больше с самим собой, восхищаясь тем, как легко кончик его пальца погружается между её складок, раздвигает их и скользит туда-сюда, пока Оливия не откинула голову и не закрыла глаза, потому что наслаждение струилось, растягивалось, пульсировало в ней, и она не могла, не могла, не могла…

— Ты такая красивая. — Слова прозвучали хрипло, вырвавшись из него. Как будто он не собирался их произносить. — Можно?

Ей потребовалось несколько ударов сердца, чтобы понять, что он имеет в виду свой средний палец, и то, как он кружил вокруг её входа и постукивал по нему. Легкое давление прямо на край. Уже такой мокрый.

Оливия застонала. — Да. Всё, что угодно, — выдохнула она.

Он лизнул её сосок в знак молчаливой благодарности и вошел в неё. Или, по крайней мере, попытался. Оливия зашипела, и Адам тоже, с приглушенным, хриплым: — Блядь.

У него были большие пальцы — должно быть, поэтому они не помещались. Первая костяшка пальца была чуть меньше, чем слишком много: щемящая боль и ощущение влажной, некомфортной полноты. Она сдвинулась на пятки, пытаясь приспособиться и освободить место, а потом сдвинулась еще больше, и ему пришлось ухватиться другой рукой за её бедро, чтобы удержать её на месте. Оливия держалась за его плечи, его кожа покрылась капельками пота и была обжигающе горячей под её ладонями. — Шшш.

Его большой палец коснулся её, и она хныкнула. — Всё нормально. Расслабься.

Невозможно. Хотя, если быть честной, то, как его палец изгибался внутри неё — уже становилось лучше. Уже не так больно, и, возможно, даже более влажно, и, если он коснется её там... Её голова откинулась назад. Она вцепилась ногтями в его мышцы.

— Там? Это хорошее место?

Оливия хотела сказать ему, что нет, это слишком, но прежде чем она успела открыть рот, он сделал это снова, пока она не смогла больше молчать, все стоны, хныканье и влажные, непристойные звуки. Пока он не попытался проникнуть внутрь еще немного дальше, и она не могла не поморщиться.

— Что такое? — Его голос был его обычным голосом, но в миллион раз более хриплым. — Больно?

— Нет… — О.

Он поднял голову, вся покрасневшая бледная кожа на фоне темных волн. — Почему ты так напряжена, Оливия? Ты ведь делала это раньше, верно?

— Я … да. — Она не была уверена, что заставило её продолжать. Любой идиот за милю видел, что это была ужасная идея, но теперь, когда они стояли так близко, не оставалось места для лжи. Поэтому она призналась: — Пару раз. В колледже.