Это дерьмовая идея. Одна из его худших на сегодняшний день, даже после того, как он действительно превзошел себя за последний месяц. Это он предложил Оливии этот фарс, как будто из фальшивых отношений с единственной женщиной, на которую он смотрел дважды за последние десять лет, может выйти что-то хорошее. И это он предложил ей остановиться у него, хотя в Бостоне есть около тридцати человек, которые могли бы приютить его на ночь.

Он должен был обратиться к друзьям из выпускного класса. Джек сейчас в Пасадене, но Джордж всё ещё живет здесь. Как и Анника с Райли. Том, конечно, хотя он наверняка спросит, почему Адам не остался с Оливией, и сделает еще несколько уколов по поводу того, какой он "подкаблучник". Ему пришлось бы оправдываться, придумывать ложь, что… раздражает. Том может быть раздражающим. Люди раздражают.

Но, по крайней мере, Адама здесь не было бы, рука Оливии мягко касалась его лица, её губы неуклюже двигались против его собственных, нерешительные, нежные, немного неуклюжие, что говорит ему, что она не делала этого некоторое время, и….

Член Адама твердый как камень. Ему 34 года. Он полностью одет, едва прикасается к полностью одетой женщине, и всё же этот поцелуй, без сомнения, является самым глубоким эротическим опытом в его жизни.

Должно быть, это оно, то, что морочит ему голову. Причина, по которой он подумывает рассказать ей всё. Но губы Оливии прохладные, её влажные волосы щекочут ему лицо, а её кожа пахнет сладко, съедобно, сияет. Как в душе, который она принимала в двух шагах от него, о котором он строго-настрого приказал себе не думать. Ему это удавалось, по крайней мере, до тех пор, пока он не понял, что она не заперлась в ванной. Тогда он забыл, что нужно дышать, между ними была только дешевая фанера и возможность, и Оливия доверила ему оставаться на месте.

Не то, чтобы он когда-либо делал что-то еще. Но у Адама всё ещё хуже, чем он думал, если мысль о том, что эта девушка доверяет ему элементарную человеческую порядочность, действует на него сильнее, чем полноценная порнография.

— Ты влюблен в неё, не так ли? — спросил Холден на прошлой неделе, заметив, что Адам всё время смотрит на свой телефон, а не на игру по телевизору. Адам закатил глаза, снова посмотрел на экран и ответил: — Я просто хочу, чтобы она была в безопасности. И счастлива. И чтобы у неё было всё, что ей нужно. Холден ничего не сказал, только кивнул и понимающе улыбнулся, и это было самое близкое к тому, чтобы Адам ударил его после окончания школы.

Так что, если Адам сделает это? Что, если он расскажет Оливии правду?

Довольно трагический поворот судьбы, но ты, похоже, не помнишь, что мы впервые встретились много лет назад. Это проблема, поскольку я слишком хорошо помню. Мне никто не нравится, абсолютно никто, но ты мне понравилась с самого начала. Ты нравилась мне, когда я тебя ещё не знал, а теперь, когда я тебя знаю, всё стало только хуже. Иногда, часто, всегда, я думаю о тебе перед тем, как заснуть. Потом ты снишься мне, а когда я просыпаюсь, моя голова всё ещё там, зацикленная на чем-то смешном, красивом, грязном, умном, и всё это связано с тобой. Это длится уже давно, дольше, чем ты думаешь, дольше, чем ты можешь себе представить, и я должен был сказать тебе, но у меня такое впечатление, есть уверенность, что ты в полусекунде от того, чтобы сбежать, что я должен дать тебе достаточно причин, чтобы остаться. Есть ли что-нибудь, что я могу для тебя сделать? Я отвезу тебя за продуктами и заполню твой холодильник, когда мы вернемся домой. Куплю тебе новый велосипед и ящик приличного реагента и того осадка, который ты пьешь. Убью людей, которые заставили тебя плакать. Есть что-то, что тебе нужно? Назови это. Это твоё. Если у меня это есть, то это твоё.

Нет такого сценария, при котором всё это не заставило бы её кричать. И после последних нескольких дней, недель, лет всё, что нужно Оливии, это немного тишины. Безопасное пространство. Место, куда можно бежать, а не откуда. Поэтому Адам принимает решение: он еще раз скроет правду, и когда она отстраняется, слабая улыбка на её губах и надежда в глазах, он качает головой.

— Оливия, это… нет.

— Почему? — Между её бровями пролегла морщинка. Адам сам нахмурил брови, потому что ему чертовски жаль её.

— Это не то, ради чего мы здесь.

Её ноздри раздуваются. — Это не значит, что…

— Ты расстроена. И пьяна.

Она закатывает глаза от нетерпения, а у него руки чешутся притянуть её ближе. Поцеловать её снова. Поцеловать её во все гребаные места. Она грубиянка. Непрекращающаяся, возмутительная всезнайка, и ему приходится сжимать кулак, чтобы не потянуться к ней.

— Я выпила два пива. Несколько часов назад, — раздраженно говорит она, и Адам чувствует, что сам становится таким же раздраженным. Он не в том состоянии, чтобы спорить с ней по этому поводу. Не сейчас, когда он уже занят борьбой с самим собой.

— Ты аспирантка, Оливия, и в настоящее время зависишь от меня в плане жилья. И даже если нет, власть, которую я имею над тобой, может легко превратить это в принудительную динамику, которая…

Она смеется. Как будто то, что пугает его до смерти и не дает спать по ночам — что ей будет больно от того, что они делают, что есть сигналы, которые он не улавливает, что он причиняет ей вред или использует в своих интересах — не более чем забавная шутка. — Я не чувствую принуждения. — Она насмехается, как будто такая возможность кажется ей нелепой, может, дело в её тоне, может, в её запахе в его ноздрях, но контроль Адама ослабевает.

— Ты влюблена в другого, — говорит он ей, злой, жестокий, ничего не жалея.

И Оливия перестает смеяться. Вместо этого она вздрагивает, почти отшатывается от него, и Адаму мгновенно хочется ударить себя и взять свои слова обратно.

Отличная работа, придурок. Брось ей это в лицо. Напомни ей, что парень, который ей небезразличен, сейчас где-то с её ближайшей подругой. Вы же не знаете, каково это — хотеть кого-то, кто предпочел бы быть с кем-то другим. Не похоже, что ты можешь сопереживать каждую чертову минуту, проведенную с ней.

— Оливия. — Он зажимает переносицу, пытаясь успокоиться. Быть грубым и вспыльчивым для него не в новинку, но Оливия что-то делает с химией его мозга, что-то, что делает его мягким, терпеливым, настолько довольным, насколько такой человек, как он, может надеяться быть довольным. Рычащий, дикий зверь, наконец, приручен. Проблема в том, что ни один из них, кажется, не чувствует себя хорошо сегодня вечером. Оливия устала и растеряна. Адам тоже устал, но в то же время возбужден, искушен и промерз до костей после многих недель желания и отсутствия. Более чем немного жалко эту девушку.

Он должен стать лучше, потому что дело не в нем. Он пообещал себе в самом начале, что его время с Оливией всегда будет посвящено ей, и поэтому ему нужно попытаться сделать что-то радикальное для его натуры: дипломатию.

Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и думает, как бы поделикатнее сказать: — Ты думаешь, что хочешь, чтобы я тебя трахнул, но это не так. Проблема в том, что я очень, очень хочу, и это делает наш разговор рискованным. Тебе лучше пойти поспать. Отдохни, пока в трех футах от тебя я пытаюсь забыть твоё черное платье. Или тот случай, когда ты предложила идею о нас, трахающихся в моем кабинете. Или, когда ты извивалась на моих коленях в течение часа, и всё, о чём я мог думать, это то, что в справедливом мире, идеальном мире, то, что мы делаем, было бы реальным, и эти навязчивые, полусформулированные, сочные фантазии, которые я имею о тебе, не заставили бы тебя кричать, и…

— Адам, я…

Ему нужно закончить этот разговор, а затем отправиться на десятимильную пробежку. Он измотан и не в состоянии находиться рядом.

— Это то, что ты сейчас чувствуешь, — говорит он, стараясь звучать разумно, хотя чувствует совсем другое. Оливия поджимает губы, её ноздри раздуваются, и Адам выдерживает паузу. — Через месяц, неделю, завтра, я не хочу, чтобы ты жалела… — он прерывается, как только замечает что-то: может, она не сердится? Потому что она выглядит… обиженной? Преданной? Она быстро моргает, как будто собирается снова заплакать.