Он захлопывает рот. Нет. Она не будет чувствовать себя так. Не из-за него. — Оливия…

— А как насчет того, чего я хочу? — Она наклоняется вперед, глаза пылают. Ладно, она сердится. Яростно, красиво. — Как насчет того, что я хочу этого? Хотя, возможно, тебе всё равно, потому что ты не хочешь этого, верно? Может быть, я просто не привлекательна для тебя, и ты не хочешь…

Он действительно чертовски измотан. Или его контроль был бы лучше, чем это: сомкнув палец вокруг её запястья, он тянет её руку вниз, к своему члену. Он твердый, твердый, он всё время твердый, и если она хочет лгать себе, то так тому и быть, но не в его чертовы часы.

— Ты понятия не имеешь, чего я хочу, — шипит он.

Только теперь она должна. У него отвисает челюсть. Он смотрит на неё широко раскрытыми, потрясенными глазами, прижимает её еще ближе, показывает ей, чего он хочет, что она делает, с чем он имеет дело, на что это было похоже последние три года, и…

Черт. Адам тут же отпускает её и отворачивается, но ущерб нанесен, и это… вот почему его нельзя подпускать к ней близко. Если ему нельзя доверять, чтобы он не рассказал о том, до какой степени он влюблен в неё, ему нужно убираться отсюда к черту. Он даже собирается встать, но останавливается, как только она шепчет,

— Ну, тогда.

Он поднимает взгляд. Выражение лица Оливии прояснилось. Она внезапно выглядит спокойнее. Облегченной. Решительной. Как будто… и это абсолютно бессмысленно — как будто единственное, чего она боится, это не сам Адам, а мысль о том, что он отвергнет её.

Она подходит ближе. Еще ближе. Её запах в его ноздрях, её бедра прижимаются к его бедрам, и двадцать секунд назад это было пьяняще и томительно, но теперь быстро становится невыносимым. Какая она красивая — это сбивает его с толку. Это постоянное давление, которое не отпускает, и Адаму приходится крепко зажмурить глаза, чтобы притвориться, что она не в пределах досягаемости. — Я не для этого позвал тебя жить со мной.

— Я знаю. — Она прикасается к нему. По своей собственной воле. Убирает волосы с его лба. Её пальцы прохладные, мягкие и умелые, те же пальцы, которыми она занимается наукой, и он хочет прислониться к ней. — И я не поэтому согласилась. — Тебе не нравится, когда тебя трогают, придурок, — напомнил он себе. — Ты ненавидишь это, на самом деле. Помнишь, каким ты был, когда твоя жизнь не была монтажом тех моментов, когда эта девушка прикасалась к тебе, потому что должна была?

— Когда мы начали это, ты сказала "никакого секса", — указывает он в полусерьезной, последней попытке остановить это. Как будто он когда-нибудь скажет ей "нет". То, что он готов сделать для неё. То, что он сделает для неё.

— Я также сказала, что это будет происходить на территории кампуса. И мы просто пошли на ужин. Так что… — Она пожимает плечами. Ткань его рубашки пульсирует на её груди, и ладно.

Хорошо.

Он обдумывает это. Он не может остановить себя.

— Я не… — Он потирает лоб. Не говори этого. Это испортит тебе настроение. Базовое самосохранение. Не делай этого. Но он знает, что, если она попросит, он трахнет её. Даже просто чтобы отвлечь её от того, что её беспокоит. Он надеется, что сделает это достаточно хорошо, и завтра она будет вести себя как ни в чем не бывало.

Жизнь Адама уже никогда не будет прежней.

— У меня ничего нет, — говорит он.

Она долго смотрит на него, ничего не понимая. Затем её щеки краснеют. — О, я… Это не имеет значения. Я принимаю противозачаточные. — Она закусывает губу, и он чувствует это как руку на своем теле. — Но мы могли бы делать и… другие вещи.

Другие вещи.

Другие вещи.

Ах, да. Другие вещи.

На мгновение он позволяет своим глазам блуждать по ней. Как бы он ни был одурманен её волнами, её макияжем и слишком коротким платьем, она никогда не будет для него более прекрасной, чем с её розовым лицом, растрепанными и дикими волосами. Её тело стройное, изящное, сильное, и он вглядывается в бесформенную футболку, легкую выпуклость груди, изгиб бедер. Все вещи, на которые он не позволял себе смотреть неделями — годами. Это никогда не имело значения: они всегда были там, застряв в его мозгу. Изгиб её поясницы, когда она плечом открывала дверь. Линия её горла, когда она пила из бутылки с водой. Изящная растяжка и кусочек кожи на животе.

Он может придумать, что еще с ней сделать. С каждой её частичкой. Так много неприличных, красивых, непристойных вещей. Это слишком много Оливия? Что я могу попросить тебя сделать, сколько раз? Ты должна быть осторожна. Установи границы. Скажи мне, чего ты хочешь.

— После. — Адам сглатывает. Делает глубокий вдох. Приказывает себе успокоиться. Ничего не может случиться. Может, она хочет немного поцеловаться. Подурачиться. Пообниматься. Всё в порядке. — Мне нужно знать, что ты не будешь ненавидеть меня за это, после. Что если мы вернемся, и ты передумаешь…

— Я не буду. Я… — Она подходит еще ближе. — Я никогда ни в чем не была так уверена. Кроме, может быть, клеточной теории. — Она улыбается. Сначала неуверенно, потом с надеждой, потом ярко, а потом она наклоняется, чтобы поцеловать его снова, и…

У него никогда не было шансов. Никогда, и уж точно не в этот раз, когда это так отличается от всех остальных. Они целовались и раньше, конечно, и… это было приятно. Иногда слишком мило, но в то же время прерывисто. Разочаровывающий. Незаконченный. Перформативный. Всегда начало чего-то, но никогда конец. Но на этот раз… На этот раз рядом никого нет, и после минутного нежелания Адам позволяет себе делать то, что хочет.

Он углубляет поцелуй. Притягивает Оливию ближе. Вдыхает её запах, уже знакомый, мягкой кожи, сахара и фальшивых свиданий по средам. Он так давно хотел её, но это кажется чем-то выдуманным, прямо из сна. Он мог бы начать с того, чтобы поглотить её. Встать на колени и зарыться лицом в её сладкую киску. Снять с неё топик и запомнить каждый её сантиметр. Но он не хочет торопить её, поэтому он заставляет себя избавиться от рубашки, чтобы почувствовать больше её кожи, а затем остается на месте, сидя на краю кровати, как большое, громоздкое животное, пытающееся играть хорошо. Кажется, что этого будет недостаточно, не с тем, как она задыхается каждый раз, когда его язык касается её языка, не тогда, когда его ладонь обхватывает её задницу, но он может действовать медленно. Он чувствует её соски, острые и твердые, прижатые к его груди, но ему будет достаточно просто пососать место на её горле. Он может позволить своей руке скользнуть вверх и лечь на мягкую нижнюю часть её груди, но ему не нужно видеть её. И он может…

Оливия что-то говорит. А мозг Адама слишком ошеломлен, чтобы разобрать язык. — Что?

— Ты делал тоже самое той ночью. — Она улыбается. Он хочет думать только о том, чтобы заставить её кончить. Сможет ли он это сделать? Прошло уже много времени. Он хотел бы иметь больше практики. Для неё.

— Я… что?

— Ты прикасался ко мне. Тут. — Её рука накрывает его руку через хлопок, и он воспринимает это как разрешение. Он медленно поднимает её футболку, давая ей время возразить, останавливаясь в тот момент, когда у неё перехватывает дыхание, при первых признаках нерешительности. Прямо под её сиськами, что почти заставляет его застонать от отчаяния, но — нет. Терпение. Он может быть чертовски терпелив, пока ей не станет удобно.

Он ждет, а тем временем прижимается губами к её ребрам. Мягко прикусывает. Облизывает. Она сладкая на вкус, и он думает, позволит ли она ему отлизать ей. Кажется, что он просит слишком многого, но может быть.

— Здесь? — говорит он. — Оливия. Здесь? — Нижняя часть её груди прямо здесь, и она не отвечает ему, просто прижимается к нему, как будто упадет, если не сделает этого, и ладно. Ладно, да: он хочет трахнуть её. Нет смысла притворяться, что это не так. — Будь внимательна, дорогая. — Нижняя часть её груди прямо здесь, так что он проводит языком по ней, сосет её, и она хнычет. — Здесь?