Он не слышит её ответа. Он немного отвлекся, потому что её футболка наконец-то снимается, и…

Он думает, что есть доля секунды неуверенности. Короткий миг колебания, когда он видит, что Оливия думает о том, чтобы прикрыться. Её спина почти сгорбилась, Адам почти чувствует запах паники между ними, и он готов положить этому конец, прямо сейчас. Но потом её плечи расправляются, словно она решила, что в конце концов не против показать ему свое тело, и…

Хорошо.

Да.

Так что для него это было долгое время. Годы, полагал он. После окончания школы, да и тогда он так и не… Было около десяти лет, в течение которых Адам думал, что в его жизни было достаточно секса, чтобы с полной уверенностью знать, что он больше не хочет заниматься сексом. Никаких реальных причин для этого, просто… нет. А потом — Оливия. Он чуть не рассмеялся в своем кабинете, когда его попросили быть скрытным в том, что он встречается с другими женщинами. Над рептильной, жадной частью его мозга, думающей: Есть ли такие? Я думал, это только ты.

— Ты помнишь это? — говорит она, и её грудь. Её маленькие, красивые сиськи. Длинную впадину в центре её живота. Её подтянутые, гладкие ноги. Он хочет уложить её под себя на хранение. На долгие месяцы.

— Помню что? — спрашивает он, отсутствующий, застывший. Его собственный голос звучит отстраненно.

— Наш первый поцелуй.

— Я хочу держать тебя в этом номере неделю, — пробормотал он, потому что это правда. Может ли он прикоснуться к ней? Он остановится, если она скажет ему об этом. Но. — В течении года.

Он теряет счет времени. Пропускает минуты. Не выходя из-под контроля, но становясь всё смелее. Он проводит рукой по её спине, приближает её ко рту, выгибает её, как подношение, и пропускает немного того, что происходит потом, потому что это так приятно. Он не хочет быть грубым, но звуки, которые издает Оливия, завораживают — задыхающиеся стоны и резкие вдохи.

Затем её мышцы напрягаются. Это происходит внезапно, и в ту же секунду он чувствует, что на его голову обрушивается ведро льда. Он тут же отстраняется. — Это нормально?

Она о чем-то задумалась. Её выражение лица далеко, и как бы ни болел его член, что-то переключается в его мозгу. Он хочет полизать её сиськи, да, но еще больше он хочет успокоить её.

Он кладет руку ей на бедро, большим пальцем проводит взад-вперед по бедренной кости, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Ты напряжена. Нам не обязательно…

— Я хочу. — Она звучит испуганно. Немного защищающейся. Определенно в её голове. — Я сказала, что хочу.

— Неважно, что ты сказала. Ты всегда можешь передумать.

— Не передумаю.

Она упряма. Она упряма, и это ему в ней нравится, как и всё остальное, но это… Он просто не хочет рисковать, если она сомневается. Поэтому он сжимает член до боли и останавливается. Замедляется. Втягивает её в себя, упирается лбом в её грудину, согласовывает свое дыхание с её дыханием, чувствует, как её руки обвиваются вокруг его шеи, позволяет себе почувствовать сладость между ними. Проходит несколько мгновений, но она медленно смягчается, расслабляясь в нем. Сначала податливая, её нос мягко трется о его волосы, затем беспокойная. И нетерпеливая, снова и снова.

Холден и его глупые, в высшей степени идиотские вопросы. Конечно, Адам влюблен в Оливию, конечно, черт возьми. И поэтому это тоже приятно. Просто быть с ней. Рядом с ней. Немного больно, может быть, но очень приятно.

— Кажется, я передумал, — говорит он, касаясь её кожи. Его пальцы проводят по резинке её трусиков — хлопковых, в зеленый горошек. Он собирается украсть их, как только они закончат. Он построит для них святилище. Сделает с ними невыразимые вещи.

— Я знаю, что ничего не делаю, — говорит Оливия, в её голосе звучит что-то тростниковое, — но если ты скажешь мне, что тебе нравится, я смогу…

— В конце концов, мой любимый цвет должен быть зеленым.

Она уже мокрая. Адам не может поверить в это, поэтому он прижимает большой палец к её трусикам, просто чтобы убедиться. Но когда его палец оказывается там, он не может удержаться. Он двигает кончиком вверх и вниз между её ног, снова и снова. Он хочет запомнить этот момент. Сохранить его на потом. Зафиксировать его в своей ДНК.

— Ты… Хочешь, чтобы я их сняла?

Да. Но нет. Это нижнее белье, возможно, всё, что стоит между ней и Адамом, умоляющим её позволить ему трахнуть её. Лучше пока. — Еще нет.

Она ерзает, нетерпеливая. — Но если мы…

Он отодвигает хлопок в сторону, потому что не может удержаться, и это ошибка. Она выглядит готовой. Спелой. Идеальный кусок фрукта. Он задается вопросом, означает ли это, что он может трахнуть её сейчас. Что это может быть быстро, немного грязно, и она всё равно будет в порядке. Она примет это. Ей понравится. Надеюсь, у него все получится. Может быть. Если он вспомнит как. Если не сорвется через двадцать секунд. Если он не взорвет прямо сейчас, просто глядя, как его пальцы обводят её блестящую киску, огибают клитор, исчезают между её пухлыми складочками, и она мокрая, она действительно чертовски мокрая, мокрая так, что легко лгать себе и притворяться, что она хочет именно его, а не просто кого-то, кто отвлечет её от дерьмового дня. Он смотрит, как она выгибается, закрывает глаза, издает тихий стон, выдыхает что-то, что так явно доставляет ей удовольствие. Адам гладит себя и знает, что кончит от одного только взгляда на неё.

— Ты такая красивая. — Он не может вспомнить, чтобы когда-нибудь говорил это женщине раньше — зачем констатировать очевидные факты — но с Оливией слова вырываются из него. — Можно? — шелестит он, нащупывая её соски, не совсем похожий на себя, и как только его палец оказывается внутри неё, он…

— Блядь. — Она плотно прилегает, что заставляет его член дергаться еще сильнее. Его зрение темнеет до черных точек. На несколько секунд он чувствует, как сердце бьется в ушах, как удовольствие пронзает его чрево. Он забывает обо всем, что не относится к Оливии, обо всем, что не касается тех мест, где он её трогает. Она ощущается как лучшее, что когда-либо случалось с ним, но лучше. А потом… Потом она двигается. Корчится, насаживаясь на его палец, так, что это не доставляет особого удовольствия, и волна наслаждения, которая вот-вот должна была обрушиться прямо на него, резко стихает.

Адам замирает.

— Эй. Шшш. — Это не очень-то работает — он в ней. Поэтому он пытается успокоить её бедра, а когда это не помогает, снова поглаживает её клитор большим пальцем, надеясь, что это поможет ей смягчиться. Она хнычет, обхватывает его руку дрожащими пальцами. Её соски — маленькие твердые камешки, и ей, кажется, это нравится, кажется, что она дышит быстрее, что она вспотела и, возможно, хочет большего — но она остается такой же напряженной. — Всё в порядке. Расслабься. — Он пытается растянуть её. Ввести палец чуть глубже. Посмотреть, куда он может войти. Она мокрая внутри, очень мокрая, и это не должно быть так сложно, он так не думает.

Проблема в том, что он не может её прочитать. Не последовательно. Конечно, у него очень мало недавнего опыта, и еще меньше ясности ума, когда Оливия трется о его руку. Она издает тихие стоны, глубоко дышит, но потом вздрагивает, впивается ногтями в его бицепс, и это довольно быстро тормозит его, мысль о том, что она может испытывать какую-то боль. — Больно? — пытается спросить он. Она качает головой, но через секунду он видит, как она вздрагивает. — Почему ты так напряжена, Оливия? — спрашивает он, рассеянно глядя на свой палец внутри неё. — Ты ведь делала это раньше, верно?

Глупый вопрос, и ему тут же хочется ударить себя за то, что он его задал. Конечно, она делала это раньше — посмотрите на неё. Она не такая, как Адам. Она, вероятно, делает это…

— Эм, пару раз. В колледже.

Адам замирает. Его сознание опустошается, затем пустеет. Затем огромность происходящего обрушивается на него, как грузовой поезд, и он осторожно отстраняется, качая головой.

Это… нет. Нет. Это ошибка. Она явно не относится к сексу легкомысленно, а это значит, что она заслуживает того, чтобы заняться им с кем-то… лучше. С кем-то другим. С кем-то, кто не намного старше её, кто никогда не заваливал диссертацию её друга, кому не нужно ставить будильник на час ночи, чтобы не забыть прекратить работу и лечь спать. Кто-то, кто не провел последние несколько лет, томясь в лекционных аудиториях, кто-то, кто не представляет её, когда он…