— Это не имеет значения, я разберусь, я научилась накладывать пластырь на целую клетку за пару часов, секс не может быть намного сложнее, — быстро говорит она. Как будто у неё сложилось впечатление, что его смущает её неопытность. — И я готова поспорить, что ты делаешь это постоянно, так что ты можешь рассказать мне, как…

— Ты бы проиграла.

— Я… что?

— Ты бы проиграла свое пари. — Он вздыхает. Его глупый, идиотский член никогда не был таким твердым. Потому что часть его любит это. Ложь, которую он может себе наплести: что это что-то значит для неё. Что он что-то значит для неё. — Я не могу.

— Конечно, можешь.

Он качает головой. — Мне жаль.

— Что? Нет. Нет, я…

— Ты, по сути, девст…

— Нет!

— Оливия.

— Нет.

— Но настолько близка к этому, что…

— Нет, так не бывает. Девственность — это не непрерывная переменная, а категориальная. Двоичная. Номинальная. Дихотомическая. Ординарная, потенциально. Я говорю о хи-квадрате, возможно, о корреляции Спирмена, логистической регрессии, модели логита и этой дурацкой сигмоидной функции, и…

Она делает это каждый раз. Она заставляет его смеяться, как будто он на самом деле не такой уж угрюмый, лишенный чувства юмора человек, каким он себя считает. Каждую среду она заставляет его забыть, что он должен быть враждебным и неприступным, ненавидеть весь мир, и даже несмотря на то, что это ужасная идея, он снова прикасается к ней, улыбается ей во весь рот, пока она смеется ему в ответ, говорит ей между поцелуями, чтобы она перестала быть всезнайкой, а потом, когда они снова оказываются слишком близко: — Оливия, если по какой-то причине секс — это то, что тебе…..что тебя не устраивает, или что ты бы предпочла не делать вне отношений, тогда…

— Нет. Нет, ничего такого. Я… — Он отстраняется и смотрит на неё, терпеливо. Хочет понять. — Не то чтобы я не хотела заниматься сексом. Я просто… не особо хочу заниматься им. Есть что-то странное в моем мозгу, и в моем теле, и… я не знаю, что со мной не так, но я, кажется, не могу испытывать влечение, как другие люди. Как нормальные люди. Я пыталась просто… просто сделать это, покончить с этим, и парень, с которым я это делала, был хорош, но правда в том, что я просто не чувствую ничего… Я не чувствую никакого сексуального влечения, если только я не доверяю человеку и он мне не нравится, а этого почему-то никогда не происходит. Или почти никогда. Этого не было, не было в течение долгого времени, но сейчас… ты мне действительно нравишься, и я действительно доверяю тебе, и впервые за миллион лет я хочу…

Адам хочет сказать ей, что в её мозгу нет ничего странного. Что он забыл о том, что секс — это то, чего он должен хотеть в течение многих лет до встречи с ней. Что он прекрасно понимает, о чем она говорит. Но это рискованно — признать правду среди лжи, поэтому он просто смотрит на неё, впитывает её слова и впервые за несколько недель задумывается о том, есть ли надежда.

Раньше он не позволял себе этого. Он не умеет лгать, даже самому себе, а иллюзия, что 29 сентября всё закончится не иначе как чистым разрезом, опасна. Но если Оливия доверяет ему. Если она доверяет ему.

Может быть, не сейчас. И не скоро. Она влюблена в другого, а на всё это нужно время. Но в следующем году они оба будут здесь, в Бостоне, и, возможно, если она уже доверяет ему, Адам сможет убедить её позволить ему заботиться о ней. Он не хочет ничего взамен. Ей не нужно влюбляться в него, потому что он любит её достаточно для них обоих. Но если она доверяет ему…

— Я хочу сделать это, — говорит она ему. — С тобой. Я действительно хочу.

Адам чувствует, как его сердце расширяется, наполняется чем-то хрупким и незнакомым. — Я тоже, Оливия. Ты даже не представляешь.

— Тогда, пожалуйста. Пожалуйста, не говори нет. Пожалуйста? — Она покусывает его губы, челюсть, кожу под ухом, пока он не делает глубокий вдох, кивает и понимает, что, если это произойдет — а это так, это абсолютно, черт возьми, так — ему нужно быть лучшим в этом. Сделать так, чтобы ей было удобно. Поэтому он берет её на руки и кладет на свою кровать, улыбаясь удивленному, смеющемуся вскрику, который она издала.

— Хорошо? — спрашивает он, когда она лежит на спине, перемещается на неё, принимая её небольшой кивок и новый вид — волосы веером, бледная кожа, выступающие кости бедер. Он хочет лизнуть их. Потом он хочет кормить её сладкой пищей, держать её в тепле и безопасности, пока её ребра не перестанут так сильно торчать. Кожа её живота — он будет думать об этом годы спустя, возбуждаться от воспоминаний о каждой нежной веснушке. Он снимает с неё трусики, наконец-то, наконец-то, и на ней гольфы, яркие и счастливые, и… как и всё остальное, что она когда-либо делала, ему это, очевидно, нравится. Ему это очень нравится.

— Адам?

Голос у неё воздушный, и он воспринимает это как просьбу поторопиться. Чтобы раздвинуть её ноги, положив ладони на внутреннюю поверхность бедер, и почувствовать её чудесный медовый аромат. Она влажная и липкая под его губами, гладкая и мягкая, и ему кажется, что он немного теряет сознание от этого. От удовольствия делать это с ней, исследовать её своим языком. Он почти уверен, что делал это раньше, и, хотя он не помнит, когда и с кем, он уверен, что она была совсем не похожа на Оливию. Её задница идеально ложится в его ладонь, он может раздвигать её бедра пальцами, и это немного возбуждает, то, как он может легко наклонить её, чтобы полизать, и… Она гибкая. Особенно по сравнению с тем, каким грузным, неповоротливым горцем является Адам. Он очень старался притвориться, что это не возбуждает его до такой степени, но… нет. Невозможно лгать себе, не тогда, когда он сосет губы её киски, а она стонет в ладони. Это заставляет его хотеть стать ближе, изучить её еще больше, и…

А потом она говорит ему остановиться.

Требуется мгновение, чтобы проникнуть в транс, в который он погружен, но когда это происходит, он замирает. — Ты передумала?

— Нет. Но мы должны делать… другие вещи.

— Тебе это не нравится?

— Ну, я никогда…

Адам пытается представить, что занимается сексом с Оливией и не умоляет её позволить ему сделать это. Это кажется абсурдным. Невозможно поверить.

— Но я та, кто тебя к этому подтолкнула, — добавляет она, — поэтому мы должны делать то, что нравится тебе, а не то, что нравится мне…

Он наконец уловил её смысл и зарычал во всё горло. Он закрывает глаза, прижимается лбом к её бедрам и думает о том, чтобы разгромить весь этот чертов гостиничный номер. Но это напугало бы Оливию и совершенно не помогло бы убедить её в том, что она прекрасна и трахаемая, что он хочет вобрать её в себя и вылизать досуха, что это больше для него, чем для неё. Поэтому он выбирает что-то другое: прижимает язык к её клитору, обхватывает её извивающуюся талию, чтобы успокоить её, заставить её принять его пальцы и язык внутрь себя. Он держит её широко открытой, смотрит, как она выгибается на матрасе в красивом, идеальном поклоне. Он слышит её тихие звуки и чувствует, как она напрягается, цепляется за его волосы и плечи с разочарованным, нетерпеливым отчаянием, как будто она хочет кончить, но боится, что не сможет, и ему нравится это ощущение, иллюзия того, что эта пропасть, над которой они парят вместе, бесконечна, скрыта в пространстве и времени. Дуга наслаждения, приостановленная. Но потом она кончает со сладостным хныканьем и медленными, сильными сокращениями, и у Адама сжимаются кишки, а зрение белеет. Он бы с удовольствием трахнул её, но он может кончить и от этого, и это нормально. Он хочет смотреть на неё снова. Она чувствительная, извивающаяся, смеющаяся, маленькая, тесная и теплая, красивая, такая красивая, такая сильная, совершенная и прекрасная. Когда это слишком, когда она притягивает его к себе, он прижимает её к постели ногами, руками и ладонями, смотрит, как она дергается от последних ударов наслаждения, чувствует, как её маленькое сердце бьется барабаном о его собственное. В этот момент у него есть всё. Всё, что ему нужно.