— Можно я тебя трахну? — спрашивает он, прижимаясь к её рту.

Она целует его в ответ. Притягивает его ближе. Проводит по его горячей, потной коже. Он недостоин, но он всё равно хочет её. — Ммм?

— Можно я тебя трахну? Пожалуйста?

Она кивает и тянется к нему, но он не уверен, что на это есть время. Он тверд так, что это болезненно и срочно, не так, как раньше, и безупречная, мягкая, тугая киска Оливии находится прямо здесь, готовая к нему, и когда он начинает скользить внутрь, его существование сужается до голых деталей: давление вокруг его члена, напряженное, определяющее мир; глаза Оливии, держащие его собственные, потрясенные; воздух между ними, теплый, тяжелый.

— Ты такой большой, — задыхается она.

Он стонет ей в шею. Может, он и большой. И всё же. — Ты сможешь принять его. — Ничего, ничего не существует, кроме удовольствия, покалывающего у основания его позвоночника.

— Я могу, — соглашается она. Адаму приходится закрыть глаза, иначе всё закончится прямо сейчас. Он качается в ней, и это пытка. Восхитительная, тонущая пытка. — А что, если это слишком?

Это кажется вполне вероятным. Он не может представить, как будет входить в неё так, как ему нужно, потому что она маленькая, а он нет. — Тогда я буду трахать тебя вот так. — Уже становится лучше. Она всё ещё плотно обхватывает его, но он продвигается, проникает чуть дальше, и то, как она пульсирует вокруг него, великолепно, непристойно хорошо. Они оба дышат быстро, громко. Она не расположена так, чтобы он мог проталкиваться глубже, вот в чем проблема. Он позволяет своей руке скользнуть к её бедру и сдвигает её, чтобы открыть её больше. Еще чуть-чуть.

— Есть ли что-то, что я должна…

— Тссс. Помолчи минутку, чтобы я не кончил.

Она начинает двигаться под ним. Как будто ей не терпится, чтобы это продолжалось, хотя он вот-вот сорвется от напряжения, заставляющего его медлить. Он хочет впиться в неё зубами. Привязать её к себе. Держать её в узде. Он немного отстраняется, что ненавистно его телу и кажется чертовски глупым, но толкаться обратно — это выше всяких сил.

— Может, тебе стоит.

Что ему стоит? Ах, да. Они говорят о нем. — Стоит?

Она кивает, и он хочет поцеловать её, она тоже хочет поцеловать его, но они не в состоянии сделать это, слишком отвлечены, слишком ошеломлены, и он испускает тихий смех, думая о том, как они вдвоем пытаются сделать это. Оба они едва понимают, что делают, и всё же каким-то образом создают этот впечатляющий, великолепный хаос. — Внутри тебя?

Она кивает, как будто всё, что он попросит, она ему даст. — Если ты хочешь.

Он хочет. Он много думает об этом — низменные, грязные фантазии о том, как он делает с ней беспорядок, делает беспорядок в ней, оставляет свой след. У него их много. Несколько больше, чем следовало бы. — Ты сводишь меня с ума, — говорит он ей в ключицу, и в этот момент что-то поддается. Секунда скользкого трения. Затем он оказывается так глубоко, как только может, и всё останавливается.

Вселенная перестраивается на что-то лучшее.

На мгновение они оба замирают. Затем они выдыхают резкие звуки в тишине комнаты. Оливия поднимает руку, чтобы провести пальцами по его волосам, и Адам теряет дар речи. Безмолвен.

Это… Иисус. О, Боже.

Она улыбается ему, счастливая, надеющаяся, красивая, и говорит: — Эй.

Адам тоже улыбается и думает: вот оно. Он думает: Я люблю тебя. Он думает: Может быть, однажды ты даже позволишь мне сказать тебе об этом.

И он говорит: — Эй.

Chapter Seventeen

ГИПОТЕЗА:Когда я думаю, что достигла дна, кто-нибудь протянет мне лопату. Возможно, этим кем-то будет Том Бентон.

После первого раза Оливия задремала, и ей снилось множество странных, бессмысленных вещей. Суши-роллы в форме пауков. Первый снегопад в Торонто, когда она провела последний год с мамой. Ямочки Адама. Ухмылка Тома Бентона, когда он произнес слова "маленькая душещипательная история". Адам, снова, на этот раз серьезный, произносящий её имя в своей уникальной манере.

Затем она почувствовала, что матрас проваливается, и звук, будто что-то положили на тумбочку. Она медленно моргнула и проснулась, дезориентированная в тусклом свете комнаты. Адам сидел на краю кровати и убирал прядь волос ей за ухо.

— Привет. — Она улыбнулась.

— Привет.

Её рука потянулась к его бедру через брюки, которые он так и не смог снять до конца. Он был всё ещё теплым, всё ещё твердым. Всё ещё там.

— Как долго я спала?

— Недолго. Может быть, минут тридцать.

— Хм. — Она немного потянулась на матрасе, вытянув руки над головой, и заметила свежий стакан воды на тумбочке. — Это для меня?

Он кивнул, передал ей, и она, приподнявшись на локте, выпила, улыбаясь в знак благодарности. Она заметила, как его взгляд задержался на её груди, всё ещё нежной и болезненной от его рта, а затем переместился на его ладони.

О. Возможно, теперь, когда у них был секс… хороший секс, подумала Оливия, потрясающий секс, хотя кто знал об Адаме? — ему нужно было личное пространство. Может быть, ему нужна своя чертова подушка.

Она вернула пустой стакан и села. — Я должна перебраться в свою кровать.

Он покачал головой с интенсивностью, которая говорила о том, что он не хочет, чтобы она уходила, никуда и никогда. Его свободная рука крепко обхватила её талию, словно желая привязать её к себе.

Оливия не возражала.

— Ты уверен? Подозреваю, что я могу перетягивать одеяло.

— Всё в порядке. Я горячий. — Он убрал прядь волос с её лба. — И, по словам кое-кого, я выгляжу так, будто могу храпеть.

Она задыхалась от возмущения. — Как они смеют? Скажи мне, кто это сказал, и я лично отомщу за тебя… — Она вскрикнула, когда он приставил ледяной бокал к её шее, а затем растворилась в смехе, подтянув колени и пытаясь вывернуться из его рук. — Прости — ты не храпишь! Ты спишь как принц!

— Чертовски верно. — Он поставил стакан на тумбочку, успокоившись, но Оливия так и осталась лежать, свернувшись калачиком, с раскрасневшимися щеками и тяжело дыша, отбиваясь от него. Он улыбался. С ямочками на щеках. Той же улыбкой, которой он улыбнулся ей в шею раньше, на её коже, той, которая щекотала её и заставляла смеяться.

— Кстати, прости за носки. — Она поморщилась. — Я знаю, что это спорная тема.

Адам посмотрел вниз на материал цвета радуги, натянутый вокруг её икр. — Носки — спорная тема?

— Не носки как таковые. Просто, не снимать их во время секса?

— Правда?

— Полностью. По крайней мере, если верить номеру "Космополитен", который мы держим дома, чтобы отгонять тараканов.

Он пожал плечами, как человек, который когда-либо читал только "New England Journal of Medicine³⁸" и, возможно, "Truck-Pushing Digest". — Почему кого-то должно волновать то или иное?

— Может быть, они не хотят неосознанно заниматься сексом с людьми с ужасными, изуродованными пальцами ног?

— У тебя изуродованы пальцы на ногах?

— Поистине гротескные. Достойно цирка. Противопоказано для секса. По сути, встроенное противозачаточное средство.

Он вздохнул, явно забавляясь. Он изо всех сил старался сохранить свое угрюмое, задумчивое, напряженное поведение, и Оливии это нравилось.

— Я видел тебя в шлепанцах несколько раз. Которые, кстати, не соответствуют требованиям лаборатории.

— Ты, должно быть, ошибаетесь.

— Действительно.

— Мне не нравится то, на что вы намекаете, доктор Карлсен. Я очень серьезно отношусь к руководству Стэнфорда по охране здоровья и безопасности окружающей среды и… Что ты…

Он был намного крупнее её, он мог держать её одной рукой за живот, когда стаскивал с неё носки, и по какой-то причине ей нравилось каждое мгновение этого. Она хорошо сопротивлялась, и, возможно, завтра у него будет пара синяков, но когда ему наконец удалось их снять, Оливия задыхалась от смеха. Адам с благоговением поглаживал её ноги, как будто они были изящными и идеальной формы, а не принадлежали человеку, пробегающему два марафона в год.