Наверное, было очевидно, что она никогда этого не делала. И всё же это, казалось, возбуждало его до безумия. Он явно не мог сдержаться — подался вперед, запустил пальцы в её волосы, прижал её голову вниз, пока её горло не сжалось вокруг него. Он стонал, и говорил, и ловил её взгляд, как будто очарованный тем, как она смотрит на него. Он произносил невнятные слова, бормоча: "Оливия, да", "Оближи…","Возьми еще глубже. Заставь меня кончить". Она слышала похвалы и ласки из его уст — как она хороша, как прекрасна, как совершенна; непристойности в адрес её губ, тела и глаз, и, возможно, она бы смутилась, если бы не удовольствие, выплескивающееся из них обоих, переполняющее их мозг. Это было естественно — спрашивать Адама о том, чего он хотел. Чтобы отдать это ему.

— Могу я…? — Её зубы задели нижнюю часть головки, и он резко хмыкнул. — В твой рот.

Ей стоило только улыбнуться ему, и его удовольствие выглядело ядерным, проникая в него и омывая всё его тело. То, что Оливия чувствовала раньше, было раскаленным до бела и чуть ли не до боли. Она всё ещё нежно сосала, когда он вновь обрел контроль над своими конечностями и обхватил её щеку.

— То, что я хочу сделать с тобой. Ты даже не представляешь.

— Думаю, может, и представляю. — Она облизала губы. — По крайней мере, некоторые. — Его глаза остекленели, когда он погладил уголок её рта, и Оливия подумала, как она сможет покончить с этим, с ним, всего за несколько часов.

— Сомневаюсь.

Она наклонилась вперед, пряча улыбку в складке его бедра. — Ты можешь, ты же знаешь. — Она прикусила твердую плоскость его живота, а затем подняла на него глаза.

— Сделай их.

Она всё ещё улыбалась, когда он притянул её к своей груди, и на несколько минут им удалось заснуть.

*****

Она полагала, что это действительно был хороший гостиничный номер. В основном, из-за больших окон. И вид на Бостон после наступления темноты, движение и облака, и ощущение, что там что-то происходит, в чем ей не нужно участвовать, потому что она здесь. С Адамом.

— Что это за язык? — пришло ей в голову спросить. Он не мог смотреть ей в лицо, когда её голова была под его подбородком, поэтому продолжал рисовать узоры на её бедре кончиками пальцев.

— Что?

— Книга, которую ты читаешь. С тигром на обложке. Немецкая?

— Голландская. — Она почувствовала вибрацию его голоса, исходящую из его груди и проникающую сквозь её плоть.

— Это руководство по таксидермии?

Он слегка ущипнул её за бедро, и она хихикнула. — Трудно было выучить? Голландский, я имею в виду.

Он вдохнул аромат её волос, задумавшись на мгновение. — Я не уверен. Я всегда знал его.

— Это было странно? Расти с двумя языками?

— Не совсем. Я, в основном, думал на голландском, пока мы не переехали сюда.

— Сколько лет тебе было?

— Ммм. Девять?

Это заставило её улыбнуться, мысль о ребенке Адаме. — Ты говорил по-голландски со своими родителями?

— Нет. — Он сделал паузу. — В основном это были помощники по хозяйству. Их было много.

Оливия приподнялась и посмотрела на него, положив подбородок на руки, а ладони на его грудь. Она смотрела, как он наблюдает за ней, наслаждаясь игрой света уличных фонарей на его сильном лице. Он всегда был красив, но сейчас, в предрассветные часы, у неё перехватило дыхание.

— Твои родители были заняты?

Он вздохнул. — Они были очень преданы своей работе. Не очень хорошо умели находить время для чего-то другого.

Она тихонько хмыкнула, мысленно представляя себе пятилетнего Адама, показывающего рисунок в виде палочки высоким, рассеянным родителям в темных костюмах, окруженным секретными агентами, говорящими в свои наушники. Она ничего не знала о дипломатах.

— Ты был счастливым ребенком?

— Это… сложно. Это было что-то вроде воспитания по учебнику. Единственный ребенок материально богатых, но эмоционально бедных родителей. Я мог делать всё, что хотел, но мне не с кем было это делать. — Это звучало печально. У Оливии и её мамы всегда было очень мало денег, но она никогда не чувствовала себя одинокой. До рака.

— Кроме Холдена?

Он улыбнулся. — Кроме Холдена, но это было позже. Я думаю, что к тому времени я уже был настроен по-своему. Я научился развлекать себя… вещами. Хобби. Занятия. Школа. А когда я должен был быть с людьми, я был… враждебным и неприступным. — Она закатила глаза и мягко прикусила его кожу, заставив его хихикнуть. — Я стал похож на своих родителей, — размышлял он. — Исключительно предан своей работе.

— Это не совсем так. Ты очень хорошо умеешь находить время для других. Для меня. — Она улыбнулась, но он отвел взгляд, как бы смущаясь, и она решила сменить тему. — Единственное, что я могу сказать по-голландски, это "ik hou van jou". — Должно быть, её произношение было плохим, потому что Адам долгое время не мог разобрать его. Затем он сделал это, и его глаза расширились.

— У моей соседки по комнате в колледже был плакат с надписью: "Я люблю тебя" на всех языках, — объяснила Оливия. — Прямо напротив моей кровати. Это первое, что я видела каждое утро после пробуждения.

— И в конце четвертого года ты знала все языки?

— В конце первого. На втором курсе она вступила в женское общество, что было к лучшему. — Она опустила взгляд, уткнулась лицом в его грудь, а затем снова подняла на него глаза. — Это довольно глупо, если подумать.

— Глупо?

— Кому нужно знать, как сказать: "Я люблю тебя" на всех языках? Людям это нужно только на одном. Иногда даже ни на одном. — Она пригладила пальцами его волосы. — "Где туалет?", с другой стороны…

Он наклонился навстречу её прикосновению, как будто оно успокаивало его. — Waar is de WC?

Оливия моргнула.

— Это значит "Где туалет?" — объяснил он.

— Да, я так и поняла. Просто… твой голос… — Она прочистила горло. Ей было бы лучше не знать, как привлекательно он звучит, когда говорит на другом языке. — В любом случае. Это был бы полезный плакат. — Она провела пальцем по его лбу. — От чего это?

— Моё лицо?

— Маленький шрам. Тот, что над бровью.

— А. Просто глупая драка.

— Драка? — Она хихикнула. — Один из твоих выпускников пытался тебя убить?

— Нет, я был ребенком. Хотя я видел, как мои выпускники подливали ацетонитрил ³⁹в мой кофе.

— О, совершенно верно. — Она кивнула в знак согласия. — У меня тоже есть один. — Она откинула волосы за плечо и показала ему маленькую линию в форме полумесяца прямо у виска.

— Я знаю.

— Ты знаешь? О моем шраме?

Он кивнул.

— Когда ты заметил? Он очень слабый.

Он пожал плечами и начал обводить его большим пальцем. — От чего он?

— Я не помню. Но мама рассказывала, что, когда мне было четыре года, в Торонто была сильная метель. Снег наметало дюймы за дюймами, самая сильная за последние пять десятилетий, ну, ты знаешь, как это бывает. Все знали, что она будет, и она готовила меня несколько дней, говоря мне, что мы можем застрять дома на несколько дней. Я была так взволнована этим, что выбежала на улицу и нырнула с головой в снег — только я сделала это примерно через полчаса после начала бури, и в итоге ударилась головой о камень. — Она тихонько засмеялась, и Адам тоже. Это была одна из любимых историй её матери. И теперь Оливия была единственным человеком, который мог её рассказать. Она жила в ней, и ни в ком другом. — Я скучаю по снегу. Калифорния прекрасна, и я ненавижу холод. Но я очень скучаю по снегу.

Он продолжал гладить её шрам, на его губах играла слабая улыбка. А потом, когда вокруг них воцарилась тишина, он сказал: — В Бостоне будет снег. В следующем году.

Её сердце заколотилось. — Да. — Вот только в Бостон она больше не поедет. Ей придется найти другую лабораторию. Или вообще не работать в лаборатории.

Рука Адама прошлась по её шее, нежно коснувшись затылка. — Там есть хорошие тропы для пеших прогулок, куда мы с Холденом ходили в аспирантуре. — Он заколебался, прежде чем добавить: — Я бы с удовольствием взял тебя с собой.