Она могла сказать по тому, как приоткрылись его губы, по его растерянным глазам, ищущим её, что он еще не понял, что она сказала. — Я не думаю, что нам нужно кому-то об этом говорить, — продолжила она. — Люди не будут видеть нас вместе, и через некоторое время они подумают, что… что ничего не вышло. Что мы расстались. И, возможно, ты… — Это была самая трудная часть. Но он заслуживал того, чтобы услышать это. В конце концов, он сказал ей то же самое, когда поверил, что она влюблена в Джереми. — Я желаю тебе всего наилучшего, Адам. В Гарварде и… с твоей настоящей девушкой. Кого бы ты ни выбрал. Я не могу представить, чтобы кто-то не ответил взаимностью на твои чувства.

Она могла точно определить момент, когда его осенило. Она могла разделить чувства, борющиеся на его лице — удивление, замешательство, намек на упрямство, долю секунды уязвимости, которые растаяли в чистом, пустом выражении. Затем она увидела, как работает его горло.

— Верно, — сказал он. — Верно. — Он смотрел на свои ботинки, абсолютно неподвижно. Медленно принимая её слова.

Оливия сделала шаг назад и покачалась на каблуках. Снаружи зазвонил айфон, и через несколько секунд кто-то разразился смехом. Обычные звуки, в обычный день. Нормально, всё это.

— Это к лучшему, — сказала она, потому что молчание между ними — то, что она просто не могла вынести. — Это то, о чем мы договорились.

— Всё, что захочешь. — Его голос был хриплым, и он казался… отсутствующим. Отступил в какое-то место внутри себя. — Всё, что тебе нужно.

— Я не могу выразить тебе свою благодарность за всё, что ты для меня сделал. Не только из-за Анх. Когда мы встретились, я чувствовала себя такой одинокой, и… — На мгновение она не смогла продолжить. — Спасибо за все тыквенные пряности, и за Вестерн-блот, и за то, что спрятал своих таксидермических белок, когда я приходила в гости, и…

Она не могла заставить себя продолжать дальше, не подавившись словами. Покалывание в глазах уже жгло, грозя перелиться через край, поэтому она решительно кивнула один раз, поставив точку в этом болтающемся предложении без конца.

И это было бы всё. Это наверняка был бы конец. Они бы так и оставили всё как есть, если бы Оливия не прошла мимо него по пути к двери. Если бы он не протянул руку и не остановил её, положив руку ей на запястье. Если бы он немедленно не отдернул эту руку и не уставился на неё с испуганным выражением лица, как будто был шокирован тем, что осмелился прикоснуться к ней, не спросив сначала разрешения.

Если бы он не сказал: — Оливия. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, хоть что-нибудь. Что угодно. Когда угодно. Ты можешь прийти ко мне. — Его челюсть сжалась, как будто у него были другие слова, слова, которые он держал внутри. — Я хочу, чтобы ты пришла ко мне.

Она почти не заметила, как вытерла влагу со щеки тыльной стороной ладони или придвинулась к нему ближе. Именно его запах заставил её насторожиться — мыло и что-то темное, едва уловимое, но такое знакомое. В её мозгу он был нанесен на карту, сохранен во всех смыслах. Глаза на его почти улыбку, руки на его коже, его запах в её ноздрях. Ей даже не нужно было думать о том, что делать, просто приподняться на цыпочки, прижать пальцы к его бицепсам и нежно поцеловать его в щеку. Его кожа была мягкой, теплой и немного колючей; неожиданной, но не нежеланной.

Уместное прощание, подумала она. Подходящее. Приемлемое.

Так же как и его рука, поднимающаяся к её пояснице, притягивающая её к своему телу и мешающая ей соскользнуть на пятки, или то, как он поворачивал голову, пока её губы больше не касались кожи его щеки. Её дыхание сбилось, дыхание коснулось уголка его рта, и в течение нескольких драгоценных секунд она просто наслаждалась этим, глубоким удовольствием, которое пронзило их обоих, когда они закрыли глаза и позволили себе просто быть здесь, друг с другом.

Тихий. Спокойный. Последний момент.

Затем Оливия открыла рот и повернула голову, дыша ему в губы: — Пожалуйста.

Адам застонал глубоко в груди. Но именно она сократила расстояние между ними, углубила поцелуй, запустила руки в его волосы, царапая короткими ногтями кожу головы. Она была той, кто притянул его еще ближе, а он был тем, кто прижал её спиной к стене и застонал ей в рот.

Это было пугающе. Пугающе, как хорошо это было. Как легко было бы никогда не останавливаться. Позволить времени растягиваться и разгибаться, забыть обо всем остальном и просто остаться в этом моменте навсегда.

Но Адам отступил первым, не сводя с неё глаз, пока пытался собраться с мыслями.

— Это было хорошо, не так ли? — спросила Оливия с небольшой, тоскливой улыбкой.

Она сама не была уверена, что имела в виду. Может быть, его руки, обнимающие её. Может быть, этот последний поцелуй. Может быть, всё остальное. Солнцезащитный крем, его нелепые ответы о его любимом цвете, тихие разговоры поздно ночью… всё это было так хорошо.

— Было. — Голос Адама звучал слишком глубоко, чтобы быть его собственным. Когда он в последний раз прижался губами к её лбу, она почувствовала, что её любовь к нему разливается полнее, чем река в половодье.

— Думаю, мне пора уходить, — мягко сказала она ему, не глядя на него. Он молча отпустил её, и она ушла.

Когда она услышала щелчок закрывающейся за ней двери, это было похоже на падение с огромной высоты.

Chapter Nineteen

ГИПОТЕЗА: Когда сомневаешься, спроси друга, это спасет мою задницу.

Весь следующий день Оливия провела в отеле, спала, плакала и делала то самое, из-за чего она ввязалась в эту историю: лгала. Она сказала Малькольму и Анх, что весь день будет занята с друзьями из колледжа, задернула шторы, а потом зарылась в свою кровать. Которая, технически, была кроватью Адама.

Она не позволяла себе слишком много думать об этой ситуации. Что-то внутри неё — её сердце, очень возможно, было разбито на несколько больших кусков, не столько разбито, сколько аккуратно разломано пополам, а затем снова пополам. Всё, что она могла сделать, это сесть среди обломков своих чувств и погрязнуть в них. Большую часть дня она проспала, что очень помогло притупить боль. Оцепенение, как она быстро начинала понимать, было хорошим.

Она солгала и на следующий день. Притворилась, что в последнюю минуту, доктор Аслан попросила её присоединиться к её друзьям на конференции или на экскурсии по Бостону, а затем сделала глубокий, укрепляющий вдох. Она раздвинула шторы, заставила свою кровь снова начать течь (пятьдесят скручиваний, пятьдесят прыжков и пятьдесят отжиманий, хотя в последнем случае она схитрила, встав на колени), затем приняла душ и впервые за 36 часов почистила зубы.

Это было нелегко. Увидев в зеркале футболку Адама "Биологический ниндзя", она прослезилась, но напомнила себе, что сделала свой выбор. Она решила поставить благополучие Адама на первое место, и она не жалеет об этом. Но будь она проклята, если позволит Тому, мать его, Бентону присвоить себе заслуги за проект, над которым она работала годами. Проект, который значил для неё весь мир. Может быть, её жизнь была всего лишь маленькой душещипательной историей, но это была её маленькая душещипательная история.

Её сердце могло быть разбито, но её мозг был в полном порядке.

Адам сказал, что причина, по которой большинство профессоров не удосужились ответить, а возможно, даже прочитать её письмо, заключается в том, что она студентка. Поэтому она последовала его совету: написала доктору Аслан и попросила представить Оливию всем исследователям, с которыми она уже общалась, а также двум людям, которые были на её докладе и проявили интерес к её работе. Доктор Аслан была близка к выходу на пенсию и уже практически перестала заниматься наукой, но она всё ещё была профессором Стэнфорда. Это должно было что-то значить.